Бежит он дикий и суровый. Стихотворение «Поэт» Пушкин – читать полностью онлайн или скачать текст. Зачем он цедит этот бессмысленный вздор

Глава 4. Три стихотворения

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботы суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы...

А.С. Пушкин (1827)

Извозчичий двор и встающий из вод

В уступах – преступный и пасмурный Тауэр,

И звонкость подков, и простуженный звон

Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.

И тесные улицы; стены, как хмель,

Копящие сырость в разросшихся бревнах,

Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,

Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.

Спиралями, мешкотно падает снег,

Уже запирали, когда он, обрюзгший,

Как сползший набрюшник, пошел в полусне

Валить, засыпая уснувшую пустошь.

Оконце и зерна лиловой слюды

В свинцовых ободьях – “Смотря по погоде.

А впрочем... А впрочем, соснем на свободе.

А впрочем – на бочку! Цирюльник, воды!”

И бреясь, гогочет, держась за бока

Словам остряка, не уставшего с пира

Цедить сквозь приросший мундштук чубука

Убийственный вздор.

А меж тем у Шекспира

Острить пропадает охота. Сонет,

Написанный ночью с огнем, без помарок,

За тем вон столом, где подкисший ранет

Ныряет, обнявшись с клешнею омара,

Сонет говорит ему:

“Я признаю

Способности ваши, но, гений и мастер,

Сдается, как вам, и тому, на краю

Бочонка, с намыленной мордой, что мастью

Весь в молнию я, то есть выше по касте,

Чем люди, – короче, что я обдаю

Огнем, как на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?

Простите, отец мой, за мой скептицизм

Сыновний, но сэр, но, милорд, мы – в трактире.

Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы

Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!

Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?

Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов

– И вы с ним в бильярдной, и там – не пойму,

Чем вам не успех популярность в бильярдной?

– Ему?! Ты сбесился? – И кличет слугу,

И нервно играя малаговой веткой,

Считает: полпинты, французский рагу –

И в дверь, запустив в привиденье салфеткой.

Б.Л. Пастернак (1919)

Третий стих будет чуть ниже, а пока проведите эксперимент: прочтите стихотворение Пушкина, затем – Пастернака.

Если стих Пастернака будет непонятен, то перечтите стих Пушкина, но уже с сознанием, что Пушкин объяснит для нас Пастернака, ибо с классической ясностью он говорит о том же.

Мне уже не раз удавалось помочь тем, для кого поэзия – важная часть жизни, пользуясь прозрачным пушкинским стихом, понять невероятно сложный по стилистике стих Пастернака.

И каждый раз происходит чудо: пастернаковский стих внезапно сам приобретает прозрачность и совершенно классическую ясность. И чем больше мы будем вчитываться в пастернаковский стих, тем больше мы почувствуем стилистику не только этого конкретного стиха, но и пастернаковской поэзии, да и современной поэзии вообще.

Более того, я хочу высказать мысль, которая может показаться в начале странной:

стих пастернаковский – это пушкинский стих через сто лет. И написан он как реминисценция пушкинского. Единственное, чего я не осмелюсь определить, это – сознательная или подсознательная реминисценция у Пастернака.

я совершу

один ужасный

эксперимент:

я прозаически передам содержание обоих стихов в одновременном рассказе.

Почему это ужасно?

Да потому что сам нарушаю мое убежденное согласие с гениальным утверждением Осипа Мандельштама о том, что подлинная поэзия несовместима с пересказом. А там, где совместима, “там простыни не смяты, там поэзия не ночевала”. Единственное, что может меня оправдать – мой экзерсис – не пересказ, а еще более необычный эксперимент.

А вдруг бы он понравился Осипу Эмильевичу?

Семь бед – один ответ

(Но, быть может... в этом что-то есть?)

Итак, закрыв глаза, бросаюсь в пропасть.

Эпизод из жизни У. Шекспира.

(Здесь выделяю фразы и образы, заимствованные из стиха Пастернака, а курсивом то же – из стихотворения Пушкина.)

Шекспир сидел за столом в грязной таверне в трущобном районе Лондона, где тесные улицы, где даже угрюмые закопченные стены пропахли хмелем, среди бражных бродяг, пил хмельное пиво и рассказывал им скабрезные анекдоты.

Бродяги громко хохотали, и больше всех один с намыленной мордой, который, заслушавшись остряка -Шекспира, никак не мог добриться и заодно решить, где он и остальные бродяги будут сегодня спать. Соснуть на улице (или, как они это обычно называют, “на свободе” ).

А, может, и на лавке в кабаке.

Смотря по погоде.

Если будет падать этот мешкотный, обрюзгший снег, то придется пренебречь свободой и остаться в этом накуренном кабаке.

А Шекспир дымит не переставая, да так, что кажется, мундштук прирос к его рту навсегда.

Но что делает Шекспир здесь, в этом кабаке, среди людей, которые и понятия не имеют, что перед ними – величайший из когда-либо существовавших творцов?

Зачем он цедит этот бессмысленный вздор?

Дело в том, что его контакт с Аполлоном закончился. Результатом стал сонет, написанный ночью с огнем без помарок за дальним столом.

А затем его святая лира замолчала .

К тому же после контакта с небом Шекспир безмерно устал (ведь Бог требует поэта к священной жертве ).

И Шекспиру захотелось расслабиться в кругу бродяг.

И здесь наш гений смалодушничал , он не просто подошел к бродягам, но ему вдруг почему-то понадобилось оказаться в центре их внимания.

Ведь лира его молчала, и он почувствовал себя в состоянии хладного сна , то есть таком же состоянии, в котором часто пребывают лондонские бродяги.

Им плевать на проблемы мироздания, и они этим счастливы.

Им бы выпить, погоготать, выспаться всласть, а затем вдоволь похмелиться.

И Шекспир словно стал одним из них. Постороннему могло бы даже показаться, что меж детей ничтожных мира он, может быть, ничтожней всех .

И вдруг в разгар гогота чуткий слух Шекспира уловил звук, который исходил из угла со стороны дальнего стола, где он в стороне от всех, всего несколько часов тому назад создавал свой сонет.

Тогда он не слышал ни гогота, ни грязных ругательств, но, лишь коснувшийся его слуха божественный глагол .

И вот этот звук Шекспир слышит вновь!

Поэт затосковал в забавах – ему стало не по себе.

И у Шекспира тут же пропала охота острить.

В следующее мгновение он бросился к дальнему столу.

И остолбенел!

Сонет говорит ему!!! Это Вы написали меня ночью, с огнем,

без помарок, но, Гений и мастер!

Почему Вы здесь?

Что Вы здесь делаете?

Что мне в вашем круге?

Шекспир словно проснулся ото сна.

Что делает он, Поэт, здесь и этот ли бродяга на краю бочонка, с намыленной мордой, его друг?

Как может он, Шекспир, общаться с теми, кому он не осмелится прочитать своего сонета?

Как могут его уста извергать слова, которые столь же грязны и вонючи, как этот прокисший ранет в обнимку с клешней недоеденного омара.

Да вдобавок ко всему еще и – вонючий кнастер (этот мерзкий дешевый табак!)

Но у сонета есть необычное и весьма странное предложение. Может быть, Шекспиру стоит попробовать рискнуть пойти вместе с этим, который с намыленной мордой, в бильярдную и попробовать прочитать ему сонет?

Может быть, этот поймет небесность происхождения поэзии? (сонет ведь весь в молнию, то есть выше по касте, чем люди)

– Ему?

Безумие!!!

Чистейшее безумие!!!

Шекспир вдруг мгновенно почувствовал, как тоскует он в забавах мира , как ему чужда эта примитивная молва . Он лихорадочно считает, сколько он должен заплатить, и, как безумец, выскакивает в дверь.

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков, и смятенья полн.

Ибо божественный глагол коснулся чуткого слуха .

И по пути запустил прилипшую к рукам салфетку в какое-то пьяное привидение

последнее препятствие в виде одного из ничтожных детей этого ничтожного мира , стоявшее на его пути к берегам пустынных волн, в широкошумные дубровы ...

Вот, такой странный эксперимент.

Но настало время для третьего стихотворения.

Оно здорово усложнит нам нашу уже кажется достаточно ясную картину. Хотя оно на ту же тему, что и два предыдущих.

Это стихотворение Александра Блока, как и Пастернаковский “Шекспир”, тоже выросло из пушкинского “Пока не требует поэта”.

Причем из нескольких его строчек.

Но именно оно написанное за одиннадцать лет до пастернаковского стиха, в свою очередь, повлияло на него.

Нам предстоит понять, что стих Пастернака – реминисценция как пушкинского, так и блоковского стихов, что все три стиха кровно связаны друг с другом.

Итак, стихотворение Блока

За городом вырос пустынный квартал

На почве болотной и зыбкой.

Там жили поэты, – и каждый встречал

Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал

Над этим печальным болотом:

Его обитатель свой день посвящал

Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и пряно.

Под утро их рвало. Потом, заперлись,

Работали тупо и рьяно.

Потом вылезали из будок, как псы,

Смотрели, как море горело,

И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела.

Разнежась, мечтали о веке златом,

Ругали издателей дружно,

И плакали горько над малым цветком,

Над маленькой тучкой жемчужной...

Так жили поэты. Читатель и друг!

Ты думаешь, может быть, – хуже

Твоих ежедневных бессильных потуг,

Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!

По крайности есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой,

Тебе ж недоступно все это!..

Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцей,

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, –

Я верю: то бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

А. Блок (1908)

Прочтя этот стих, можно сделать вывод о том, что его автор, поэт Александр Блок (или его лирический герой), бездомный пьяница, считающий к тому же, что настоящая жизнь не у того, кто “доволен собой и женой”, а у человека свободного ото всех условностей мира и поэтому одинокого.

Что он живет в будке, как пес.

Что он клянется в дружбе, лишь, когда напивается.

Вместо еды – вино.

Утром вместо того, чтобы радостно идти на работу, как на подвиг, он запирается в своей будке!

По утрам его рвет!

Великолепная жизнь!

А переспектива в ее окончании – “умереть под забором, как пес”.

Разве не ужасное стихотворение? И этого пьяницу, человеконенавистника, лицемера читают как великого державного поэта? Прекрасный образец для подражания и воспитания.

А знатоки и любители поэзии Блока с полным к тому основанием, рассердятся на меня: ведь я мог выбрать из сотен его стихов совершенно иные мотивы. Одно только хрестоматийное “Девушка пела в церковном хоре” чего стоит.

“О, я хочу безумно жить”.

Или вспомнить, что умирая, Блок полз не к забору, как пес, а отправился прощаться к Пушкинскому дому:

“Вот зачем, в часы заката,

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената...

Тихо кланяюсь ему”.

Я же выбрал весьма специальный и совсем не характерный для Блока стих. Да еще предлагаю всем читателям этой книги обратить на него особое внимание.

Стоит ли он такого внимания?

Так вот, во-первых, вы не могли не заметить, что тема стихотворения Блока перекликается с пушкинским стихом и, безусловно, оказало влияние на стих Пастернака. И здесь, в этом стихе, принципы того, что Мандельштам называет орудийностью, доведены до совершенства.

До такого совершенства, что стих скрывает в себе прямо противоположный смысл.

Уже первая его строчка ведет непосредственно к Пушкину.

“За городом вырос пустынный квартал”.

Что же здесь пушкинское?

Все! Но только не впрямую.

Например, слово “пустынный” – очень часто встречающееся у Пушкина слово. И означает оно “одинокий”.

Помните это – “свободы сеятель пустынный”?

Или “пустынная звезда”?

Или “на берегу пустынных волн"?

После Пушкина никто не употреблял в поэзии этого слова. И вдруг это делает Блок, да еще через сто лет после Пушкина.

Да ведь ясно зачем!

Это ни что иное, как тайное посвящение Пушкину, намек на преемственность не только в поэзии вообще, но и в конкретном стихотворении.

Ведь пишет же Блок в своем предсмертном обращении к Пушкину:

“Пушкин, тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги внемой борьбе!”

Вот почему посвящение Пушкину в стихотворении “Поэты” скрыто в одном слове! Ибо речь идет о “тайной свободе”, а борьба “немая”.

Но почему квартал в стихотворении у Блока одинокий, и к тому же “вырос за городом”? Ведь поэты жили не за городом, а в городе. К тому же из второй строчки становится ясно, о каком городе идет речь.

“Квартал вырос

На почве болотной и зыбкой”.

Ясно, что речь идет о Петербурге. И здесь снова – тайная связь с Пушкиным, а конкретно, – с его поэмой (или, как Пушкин сам ее называет, “Петербургская повесть”) “Медный всадник”.

И первая строчка этой повести звучит, как известно, так:

“На берегу пустынных (!!!) волн...” (и далее мысль Петра о создании города).

“Прошло сто лет, и юный град, (Петербург построен)

Полнощных стран краса и диво

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво...”

у Блока – “почва, болотная и зыбкая,

у Пушкина – “мшистые, топкие берега” и “топь блат”.

У Пушкина – “пустынные волны”,

а у Блока – “пустынный квартал”.

Но опять тот же вопрос: почему квартал вырос “за городом”?

И здесь опять – метафора,

ибо “за городом” – не географическое местоположение где жили поэты, а духовное.

Поэты жили не там, где все, не в городе, а в своем мире, “за городом”.

“Там жили поэты, – и каждый встречал

Другого надменной улыбкой”.

Это уж совсем непонятно: почему поэты, собратья по духу, так странно относятся друг к другу?

В строчке о “надменной улыбке” Блок зашифровал одно из самых интересных явлений искусства: поэт, художник, композитор, писатель создает свой, настолько глубокий мир, что часто не способен воспринимать иные миры, другие возможные формы гениальности.

Так, Чайковский не любил музыки Брамса, Мусоргский смеялся над Дебюсси, а музыку Чайковского называл “квашней”, “сахарином”, “патокой”. Лев Толстой считал, что Шекспир – ничтожество.

В свою очередь, величайший профессор скрипки и один из крупнейших скрипачей мира Леопольд Ауэр не понял посвященного ему скрипичного концерта Чайковского и никогда не играл его. (В это трудно поверить, ибо уже через короткое время и поныне этот концерт самый исполняемый из всех скрипичных концертов.)

Два крупнейших поэта России Блок и Белый ненавидели друг друга, и дело чуть не дошло до дуэли.

Когда состоялась премьера оперы Жоржа Бизе “Кармен”, которая оказалась страшнейшим в истории музыки провалом, сведшим в могилу ее создателя (Бизе умер через три месяца после фиаско) и газеты набросились на ее автора, то ни Камилл Сен-Санс, ни Шарль Гуно не вступились за своего коллегу, не написали ни одного слова в газеты, чтобы поддержать своего друга.

Во всех этих (и многих других) случаях то, что Блок называет “надменной улыбкой” – это поведение не результат зависти или недоброжелательства одного творца к другому. Здесь, скорее, просто-напросто – элементарная невозможность одного выйти за пределы той невиданной глубины, которая создана им, и осознать столь же великую глубину другого.

Такое поведение я склонен называть ЗАЩИТНЫМ ПОЛЕМ ГЕНИЯ.

Ведь важнейшее условие существования гения – это прежде всего его глубокая вера в свою правоту.

А дальше в стихотворении – потрясающая провокация: описание жизни поэта с точки зрения обывателя – невероятный поэтический прием, цель которого – подать слухи как истину, шокировать мещанина, противопоставить ему творца. Но есть здесь и еще одно измерение, которое можно сформулировать так:

ДОПУСТИМ, ЧТО ВСЕ ЭТО ПРАВДА: и пьянство, и бродяжничество, и нелепость быта поэтов, НО ДАЖЕ И В ЭТОМ СЛУЧАЕ ПОЭТ ПРАВ,

ИБО ЕГО ЦЕЛЬ – СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ КОНСТИТУЦИИ ЛЖИ, ФАЛЬШИ, ПРИТВОРСТВА, ОТ МЕЩАНСКОГО ДОВОЛЬСТВА, ОТ САМОДОВОЛЬСТВА.

Потому что взамен устроенности и бытовых удобств у поэта есть “и косы, и тучки, и век золотой”, у поэта – контакт со всемирностью (“всемирный запой”),

с тучами,

Кстати, знаете что такое ВСЕМИРНЫЙ ЗАПОЙ? Я думаю, что буду первым, кто откроет эту блоковскую тайну.

Фраза “всемирный запой” имеет два смысла.

Первый – это то, что вычитывается на бытовом уровне мещанина: алкоголик всемирного масштаба.

А вот второй (а на самом деле главный) – происходит от словосочетания поэт-певец.

Поэт поет на весь мир. И в этом случае ЗАПОЙ – феноменальное порождение блоковской поэзии. (Так же как гениальное блоковское – “озеру – красавице”, где озеро вдруг теряет свой средний род, которым это слово обозначено в русском языке, и становится женщиной).

А если вернуться к первому смыслу стиха не с точки зрения обывателя, то в стихе очень четко можно проследить обращение к еще одному поэту.

Великому персу Хафизу, в поэзии которого прославляется любовь и вино. Вот откуда в небольшом стихотворении дважды разговор идет о косе.

“И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела”

“По крайности есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой”.

Но что это за тучки? Помните у Лермонтова?

“Тучки небесные – вечные странники

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники”.

“Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана”.

Смотрите, что получается: |

стихотворение Блока – не об абстрактных поэтах только, но о весьма конкретных, в числе которых Лермонтов, Хафиз, Пушкин.

Это Лермонтов, плачущий над тучкой.

Это Хафиз, воспевающий и распивающий вино.

Это Пушкин, “пленяющийся со знанием дела” “золотом каждой прохожей косы”.

Ну и наконец,

весь стих Блока – перифраз на первые восемь строк из пушкинского стихотворения.

Поэт отличается от всего остального мира “лишь” одним:

У него – контакт с Богом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом. Из книги Литературы лукавое лицо, или Образы обольщающего обмана автора Миронов Александр

Исчерпывающий смысло-логический анализ стихотворения «Пророк» А. С.

Из книги Критическая Масса, 2006, № 1 автора Журнал «Критическая Масса»

Георгий Оболдуев. Стихотворения. Поэма. Данила Давыдов Сост. А. Д. Благинина; подгот. текста И. А. Ахметьева; вступ. ст. В. Глоцера. М.: Виртуальная галерея, 2005. 608 с. Тираж 1000 экз.Настоящее издание - третье и наиболее полное собрание стихотворений Георгия Николаевича Оболдуева

Из книги Критическая Масса, 2006, № 3 автора Журнал «Критическая Масса»

Виктор Соснора. Стихотворения. Александр Скидан Сост. С. Степанова. СПб.: Амфора, 2006. 870 с. Тираж 1000 экз.К семидесятилетию легендарного поэта “Амфора” преподнесла ему - и всем нам - долгожданный подарок: полное собрание его стихотворений. Это замечательно, поздравляю

Из книги Исторические байки автора Налбандян Карен Эдуардович

История одного стихотворения История рейда Леандера Старра Джеймсона в Трансвааль сильно напоминает историю с новогодним штурмом Грозного, имевшим место, кстати, день в день через 98 лет.Итак, 1895 год. В Трансваале угнетают англичан. Угнетают не просто так, а по принципу

Из книги Сексуальная жизнь в Древней Греции автора Лихт Ганс

III. Стихотворения «Антологии» Нам уже столь часто приходилось цитировать в качестве свидетельств отрывки из тысяч эпиграмм Палатинского кодекса, что в данном очерке гомосексуальной литературы следует привести лишь те эпиграммы, которые сообщают нечто особенно

Глава 2 Из книги Погаснет жизнь, но я останусь: Собрание сочинений автора Глинка Глеб Александрович

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард

СТИХОТВОРЕНИЯ ИСТОКИ В поэзии я знаю толк, Но не судья своим твореньям. В словесных дебрях старый волк Чутьем находит вдохновенье. Лететь ли в бездну или ввысь - Суть, разумеется, не в этом. Без мастерства не обойтись Ни акробату, ни поэту. В стихах вне ритма

Из книги Мертвое «да» автора Штейгер Анатолий Сергеевич

Из книги История и повествование автора Зорин Андрей Леонидович Из книги автора

Невидимая рама Некоторые стихотворения, 1985-2012 «Когда подступит смерть, как ветер…» Когда подступит смерть, как ветер С горчащим привкусом травы, Вдруг, забывая всё на свете, Ты вспомнишь кружево листвы, Увидишь: лиственные тени Живой пронизывает свет… Спроси о

Жуковскому

Когда, к мечтательному миру
Стремясь возвышенной душой,
Ты держишь на коленях лиру
Нетерпеливою рукой;
Когда сменяются виденья
Перед тобой в волшебной мгле,
И быстрый холод вдохновенья
Власы подъемлет на челе, –
Ты прав, творишь ты для немногих ,
Не для завистливых судей,
Не для сбирателей убогих
Чужих суждений и вестей,
Но для друзей таланта строгих,
Священной истины друзей.
Не всякого полюбит счастье,
Не все родились для венцов.
Блажен, кто знает сладострастье
Высоких мыслей и стихов!
Кто наслаждение прекрасным
В прекрасный получил удел
И твой восторг уразумел
Восторгом пламенным и ясным!

И дале мы пошли – и страх обнял меня.
Бесенок, под себя поджав свое копыто,
Крутил ростовщика у адского огня.

Горячий капал жир в копченое корыто,
И лопал на огне печеный ростовщик.
А я: "Поведай мне: в сей казни что сокрыто?"

Виргилий мне: "Мой сын, сей казни смысл велик:
Одно стяжание имев всегда в предмете,
Жир должников своих сосал сей злой старик

И их безжалостно крутил на вашем свете."
Тут грешник жареный протяжно возопил:
"О, если б я теперь тонул в холодной Лете!

О, если б зимний дождь мне кожу остудил!
Сто на сто я терплю: процент неимоверный!" –
Тут звучно лопнул он – я взоры потупил.

Тогда услышал я (о диво!) запах скверный,
Как будто тухлое разбилось яицо,
Иль карантинный страж курил жаровней серной.

Я, нос себе зажав, отворотил лицо.
Но мудрый вождь тащил меня всё дале, дале –
И, камень приподняв за медное кольцо,

Сошли мы вниз – и я узрел себя в подвале.

Тогда я демонов увидел черный рой,
Подобный издали ватаге муравьиной –
И бесы тешились проклятою игрой:

До свода адского касалася вершиной
Гора стеклянная, как Арарат остра –
И разлегалася над темною равниной.

И бесы, раскалив как жар чугун ядра,
Пустили вниз его смердящими когтями;
Ядро запрыгало – и гладкая гора,

Звеня, растрескалась колючими звездами.
Тогда других чертей нетерпеливый рой
За жертвой кинулся с ужасными словами.

Схватили под руки жену с ее сестрой,
И заголили их, и вниз пихнули с криком –
И обе сидючи пустились вниз стрелой…

Порыв отчаянья я внял в их вопле диком;
Стекло их резало, впивалось в тело им –
А бесы прыгали в веселии великом.

Я издали глядел – смущением томим.

Красавица

Всё в ней гармония, всё диво,
Всё выше мира и страстей;
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей;
Она кругом себя взирает:
Ей нет соперниц, нет подруг;
Красавиц наших бледный круг
В ее сияньи исчезает.

Куда бы ты ни поспешал,
Хоть на любовное свиданье,
Какое б в сердце ни питал
Ты сокровенное мечтанье, –
Но встретясь с ней, смущенный, ты
Вдруг остановишься невольно,
Благоговея богомольно
Перед святыней красоты.

К***

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться;
Спокойствие мое я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться;
Нет, полно мне любить; но почему ж порой
Не погружуся я в минутное мечтанье,
Когда нечаянно пройдет передо мной
Младое, чистое, небесное созданье,
Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне,
Любуясь девою в печальном сладострастье,
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять ее на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей,
Веселый мир души, беспечные досуги,
Всё – даже счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве даст название супруги.

Осень
(Отрывок)

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?
Державин.

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад – дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь – весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми,
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя –
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.

Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.

Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят – я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн – таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол, и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит – то яркий свет лиет,
То тлеет медленно – а я пред ним читаю,
Иль думы долгие в душе моей питаю.

И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем –
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута – и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! – матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.

Плывет. Куда ж нам плыть?....
...............................

Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут.

В поле чистом серебрится
Снег волнистый и рябой,
Светит месяц, тройка мчится
По дороге столбовой.

Пой: в часы дорожной скуки,
На дороге, в тьме ночной
Сладки мне родные звуки
Звонкой песни удалой.

Пой, ямщик! Я молча, жадно
Буду слушать голос твой.
Месяц ясный светит хладно,
Грустен ветра дальний вой.

Пой: "Лучинушка, лучина,
Что же не светло горишь?"
. . . . . . . . . . . .

Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит –
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

Он между нами жил
Средь племени ему чужого, злобы
В душе своей к нам не питал, и мы
Его любили. Мирный, благосклонный,
Он посещал беседы наши. С ним
Делились мы и чистыми мечтами
И песнями (он вдохновен был свыше
И свысока взирал на жизнь). Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Мы жадно слушали поэта. Он
Ушел на запад – и благословеньем
Его мы проводили. Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом – и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. Боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром
И возврати ему…

Я возмужал среди печальных бурь,
И дней моих поток, так долго мутный,
Теперь утих дремотою минутной
И отразил небесную лазурь.

Надолго ли?.. а кажется, прошли
Дни мрачных бурь, дни горьких искушений…

Странник

Однажды странствуя среди долины дикой,
Незапно был объят я скорбию великой
И тяжким бременем подавлен и согбен,
Как тот, кто на суде в убийстве уличен.
Потупя голову, в тоске ломая руки,
Я в воплях изливал души пронзенной муки
И горько повторял, метаясь как больной:
"Что делать буду я? Что станется со мной?"

И так я сетуя в свой дом пришел обратно.
Уныние мое всем было непонятно.
При детях и жене сначала я был тих
И мысли мрачные хотел таить от них;
Но скорбь час от часу меня стесняла боле;
И сердце наконец раскрыл я по неволе.

"О горе, горе нам! Вы, дети, ты жена! –
Сказал я, – ведайте: моя душа полна
Тоской и ужасом, мучительное бремя
Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:
Наш город пламени и ветрам обречен;
Он в угли и золу вдруг будет обращен,
И мы погибнем все, коль не успеем вскоре
Обресть убежище; а где? о горе, горе!"

Мои домашние в смущение пришли
И здравый ум во мне расстроенным почли.
Но думали, что ночь и сна покой целебный
Охолодят во мне болезни жар враждебный.
Я лег, но во всю ночь всё плакал и вздыхал
И ни на миг очей тяжелых не смыкал.
Поутру я один сидел, оставя ложе.
Они пришли ко мне; на их вопрос, я то же,
Что прежде, говорил. Тут ближние мои,
Не доверяя мне, за должное почли
Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем
Меня на правый путь и бранью и презреньем
Старались обратить. Но я, не внемля им,
Всё плакал и вздыхал, унынием тесним.
И наконец, они от крика утомились
И от меня, махнув рукою, отступились
Как от безумного, чья речь и дикий плач
Докучны, и кому суровый нужен врач.

Пошел я вновь бродить – уныньем изнывая
И взоры вкруг себя со страхом обращая,
Как узник, из тюрьмы замысливший побег,
Иль путник, до дождя спешащий на ночлег,
Духовный труженик – влача свою веригу,
Я встретил юношу, читающего книгу.
Он тихо поднял взор – и вопросил меня,
О чем, бродя один, так горько плачу я?
И я в ответ ему: "Познай мой жребий злобный:
Я осужден на смерть и позван в суд загробный –
И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
И смерть меня страшит."
– "Коль жребий твой таков, –
Он возразил, – и ты так жалок в самом деле,
Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?"
И я: "Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?"
Тогда: "Не видишь ли, скажи, чего-нибудь" –
Сказал мне юноша, даль указуя перстом.
Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,
Как от бельма врачом избавленный слепец.
"Я вижу некий свет", – сказал я наконец.
"Иди ж, – он продолжал: – держись сего ты света;
Пусть будет он тебе единственная мета,
Пока ты тесных врат спасенья не достиг,
Ступай!" – И я бежать пустился в тот же миг.

Побег мой произвел в семье моей тревогу,
И дети и жена кричали мне с порогу,
Чтоб воротился я скорее. Крики их
На площадь привлекли приятелей моих;
Один бранил меня, другой моей супруге
Советы подавал, иной жалел о друге,
Кто поносил меня, кто на смех подымал,
Кто силой воротить соседям предлагал;
Иные уж за мной гнались; но я тем боле
Спешил перебежать городовое поле,
Дабы скорей узреть – оставя те места,
Спасенья верный путь и тесные врата.

…Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор – и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я – но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо,
И, кажется, вечор еще бродил
Я в этих рощах.
Вот опальный домик,
Где жил я с бедной нянею моей.
Уже старушки нет – уж за стеною
Не слышу я шагов ее тяжелых,
Ни кропотливого ее дозора.

Вот холм лесистый, над которым часто
Я сиживал недвижим – и глядел
На озеро, воспоминая с грустью
Иные берега, иные волны…
Меж нив златых и пажитей зеленых
Оно синея стелется широко;
Через его неведомые воды
Плывет рыбак и тянет за собой
Убогой невод. По брегам отлогим
Рассеяны деревни – там за ними
Скривилась мельница, насилу крылья
Ворочая при ветре…
На границе
Владений дедовских, на месте том,
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят – одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко, – здесь, когда их мимо
Я проезжал верхом при свете лунном,
Знакомым шумом шорох их вершин
Меня приветствовал. По той дороге
Теперь поехал я, и пред собою
Увидел их опять. Они всё те же,
Всё тот же их, знакомый уху шорох –
Но около корней их устарелых
(Где некогда всё было пусто, голо)
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья; кусты теснятся
Под сенью их как дети. А вдали
Стоит один угрюмый их товарищ
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему всё пусто.
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.

Я думал, сердце позабыло
Способность легкую страдать,
Я говорил: тому, что было,
Уж не бывать! уж не бывать!
Прошли восторги, и печали,
И легковерные мечты…
Но вот опять затрепетали
Пред мощной властью красоты.

О бедность! затвердил я наконец
Урок твой горький! Чем я заслужил
Твое гоненье, властелин враждебный,
Довольства враг, суровый сна мутитель?..
Что делал я, когда я был богат,
О том упоминать я не намерен:
В молчании добро должно твориться,
Но нечего об этом толковать.
Здесь пищу я найду для дум моих,
Я чувствую, что не совсем погибнул
Я с участью моей.

Мирская власть

Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам животворяща древа
Мария-грешница и Пресвятая Дева
Стояли две жены,
В неизмеримую печаль погружены.
Но у подножия теперь креста честного,
Как будто у крыльца правителя градского,
Мы зрим поставленных на место жен святых
В ружье и кивере двух грозных часовых.
К чему, скажите мне, хранительная стража?
Или распятие казенная поклажа,
И вы боитеся воров или мышей?
Иль мните важности придать царю царей?
Иль покровительством спасаете могучим
Владыку, тернием венчанного колючим,
Христа, предавшего послушно плоть свою
Бичам мучителей, гвоздям и копию?
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
Того, чья казнь весь род Адамов искупила,
И, чтоб не потеснить гуляющих господ,
Пускать не велено сюда простой народ?

Как с древа сорвался предатель ученик,
Диявол прилетел, к лицу его приник,
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной
И бросил труп живой в гортань геенны гладной…
Там бесы, радуясь и плеща, на рога
Прияли с хохотом всемирного врага
И шумно понесли к проклятому владыке,
И сатана, привстав, с веселием на лике
Лобзанием своим насквозь прожег уста,
В предательскую ночь лобзавшие Христа.

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всё чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

Когда за городом, задумчив, я брожу
И на публичное кладбище захожу,
Решетки, столбики, нарядные гробницы,
Под коими гниют все мертвецы столицы,
В болоте кое-как стесненные рядком,
Как гости жадные за нищенским столом,
Купцов, чиновников усопших мавзолеи,
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
По старом рогаче вдовицы плач амурный,
Ворами со столбов отвинченные урны,
Могилы склизкие, которы также тут
Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, –
Такие смутные мне мысли всё наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать…
Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвые в торжественном покое.
Там неукрашенным могилам есть простор;
К ним ночью темною не лезет бледный вор;
Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,
Проходит селянин с молитвой и со вздохом;
На место праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами,
Колеблясь и шумя…

Exegi monumentum

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не заростет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботы суетного света
Он малодушно погружен.
Молчит его святая лира,
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Пушкин

Пушкин, когда прочитал стихи Державина "За слова меня пусть гложет, за дела сатирик чтит", сказал так: "Державин не совсем прав: слова поэта суть уже дела его". Это рассказывает Гоголь, прибавляя: "Пушкин прав". Во времена Державина "слова" поэта, его творчество казались воспеванием дел, чем-то сопутствующим жизни, украшающим ее. "Ты славою, твоим я эхом буду жить", говорит Державин Фелице. поставил "слова" поэта не только наравне с "делом", но даже выше: поэт должен благоговейно приносить свою "священную жертву", а в другие часы он может быть "всех ничтожней", не унижая своего высокого призвания. От этого утверждения лишь один шаг до признания искусства чем-то более важным и более реальным, чем жизнь, до теории, с грубой прямотой формулированной Теофилем Готье:

Tout passe. - L"Art robuste
Seul a l"eternite.

[Все преходяще. Лишь мощное искусство
Вечно (фр.)
].

В стихах Пушкина уже звучит крик одного из предсмертных писем гр. Алексея Толстого: "Нет другой такой вещи, ради которой стоило бы жить, кроме искусства!"

У Пушкина, который так часто чутким слухом предугадывал будущую дрожь нашей современной души, - мало произведений, которые до такой степени были бы чужды, странны нам, как эти стихи о поэте!

Возвеличивая "слова" поэта, как Державин унижал их, Пушкин сходится с ним в уверенности, что это две области раздельные. Искусство не есть жизнь, а что-то иное. Поэт - двойственное существо, амфибия. То "меж детей ничтожных мира" он "вершит дела суеты" - играет ли в банк, как "повеса вечно праздный", Пушкин, служит ли министром, как наперсник царей, Державин, - то вдруг, по божественному глаголу, он преображается, душа его встревенулась, "как пробудившийся орел", и он предстоит, как жрец, пред алтарем. В жизни Пушкина эта разделенность доходила до внешнего разграничивания способов жизни. "Почуяв рифмы", он "убегал в деревню" (выражения самого Пушкина из письма), буквально "на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы". И вся пушкинская школа смотрела на поэтическое творчество теми же глазами, как на что-то отличное от жизни. Раздвоенность шла даже до убеждений, до миросозерцания. Казалось вполне естественным, что поэт в стихах держится одних взглядов на мир, а в жизни иных. Можно с уверенностью сказать, что Лермонтов, написавший поэму о демоне, не верил в реальное существование демонов: демон для него был сказкой, символом, образом. Лишь очень немногие из поэтов того времени сумели сохранить цельность своей личности и в жизни и в искусстве. Таков был Тютчев: то миросозерцание, которое другие признавали лишь для творчества, было в самом деле его верой. Таков был Баратынский: он посмел перенести в поэзию свое повседневное, житейское понимание мира.

Дорога, по которой идет художник, отделивший творчество от жизни, приходит прямо на бесплодные вершины "Парнаса". "Парнасцы" - это именно те, кто смело провозгласили крайние выводы пушкинского поэта, соглашавшегося быть "всех ничтожней", пока его "не требует" глагол Аполлона, - выводы, которые, конечно, ужаснули бы Пушкина. Тот же Теофиль Готье, сложивший формулу о бессмертии искусства, этот последний романтик во Франции и первый парнасец, оставил и свое определение поэта.

"Поэт, пишет он, прежде всего рабочий. Совершенно бессмысленно старание поставить его на идеальный пьедестал. Он должен иметь ровно настолько ума, как и всякий рабочий, и обязан знать свой труд. Иначе - он дурной поденщик". А труд поэта - это шлифование слов и вставливание их в оправу стихов, как дело ювелира - обработка драгоценных камней... И, верные такому завету, парнасцы работали над своими стихами, как математики над своими задачами, быть может не без вдохновения ("вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии", - слова Пушкина), но прежде того со вниманием и уже во всяком случае без волнения. Юный Верлен, бывший первоначально всецело под влиянием Парнаса, со свойственной ему необузданностью, заявил напрямик: "Мы оттачиваем слова, как чаши, и совершенно холодно пишем страстные стихи. Искусстве не в том состоит, чтобы расточать свою душу. Разве не из мрамора Милосская Венера?"

Nous, qui ciselons les mots comme des coupes
Et qui faisons des vers emus tres froidement...
Pauvres gens! L"Art n"est pas d"eparpiller son ame:
Est-elle en marbre, ou non, la Venus de Milo?

Но современное искусство, то, которое называют "символизмом" и "декадентством", шло не этой опустошенной дорогой. На стебле романтизма развернулось два цветка: рядом с парнасством - реализм. Первый из них, хотя, может быть, поныне "золотом вечным горит в песнопеньи", но бесспорно "иссох и свалился", второй же дал семя и свежие ростки. И все то новое, что возникло в европейском искусстве последней четверти XIX века, выросло из этих семян. Бодлер и Ропс, еще чуждые нам по своей форме, но родные по своим порывам и переживаниям, истинные предшественники "нового искусства", - явились именно в эпоху, когда господствовал реализм: и они были бы невозможны без Бальзака и Гаварни. Декаденты начинали в рядах парнасцев, но у них декаденты взяли лишь понимание формы, ее значения. Оставив парнасцев собирать свои Trophees [Трофеи (фр.) ], "декаденты" ушли от них во все буйства, во все величия и низости жизни, ушли от мечтаний о пышной Индии радж и вечно красивой Перикловой Элладе к огням и молотам фабрик, к грохоту поездов (Верхарн, Арно Гольц), к привычной обстановке современных комнат (Роденбах, Рембо), ко всем мучительным противоречиям современной души (Гофмансталь, Метерлинк), к той современности, воплотить которую надеялись и реалисты. Не случайно Город наших дней, впервые вошедший в искусство в реалистическом романе, нашел своих лучших певцов именно среди декадентов.

Романтизм сорвал с души поэта веревки, которыми опутывал ее лжеклассицизм, но не освободил окончательно. Художник-романтик все еще был убежден, что искусство должно изображать одно прекрасное и высокое, что есть многое, что не подлежит искусству, о чем оно должно молчать ("Лишь юности и красоты поклонником быть должен гений", - писал Пушкин). Только реализм вернул искусству весь мир, во всех его проявлениях, великих и малых, прекрасных и безобразных. В реализме совершилось освобождение искусства от замкнутых, очертанных пределов. После этого достаточно было, чтобы в сознание проникла глубоко мысль, что весь мир во мне , - и уже возникало современное, наше понимание искусства. Подобно реалистам, мы признаем единственно подлежащим воплощению в искусстве: жизнь, - но тогда как они искали ее вне себя, мы обращаем взор внутрь. Каждый человек может сказать о себе с таким же правом, с каким утверждаются все методологические условности: "есмь только я". Выразить свои переживания, которые и суть единственная реальность, доступная нашему сознанию, - вот что стало задачей художника. И уже эта задача определила особенности формы, - столь характерная для "нового" искусства. Когда художники верили, что цель их передать внешнее, они старались подражать внешним, видимым образам, повторять их. Сознав, что предмет искусства - в глубинах чувства, в духе, пришлось изменить и метод творчества. Вот путь, приведший искусство к символу. Новое, символическое творчество было естественным следствием реалистической школы, новой, дальнейшей, неизбежной ступенью в развитии искусства.

Золя собирал "человеческие документы". Писание романа он превращал в сложную систему изучения, сходную с работой судебного следователя. Еще много раньше наш Гоголь усердно наполнял свои записные книжки материалами для будущих своих произведений, записывал разговоры, удачные словца, "зарисовывал" виденные типы. Но роковым образом художник может дать только то, что - в нем. Поэту дано пересказать лишь свою душу, все равно - в форме ли лирического непосредственного признания, или населяя вселенную, как Шекспир, толпами вечно живых, сотворенных им видений. Художнику должно заполнять не свои записные книжки, а свою душу. Вместо того, чтобы накапливать груды заметок и вырезок, ему надо бросить самого себя в жизнь, во все ее вихри. Пропасть между "словами" и "делами" художника исчезла для нас, когда оказалось, что творчество лишь отражение жизни, и ничего более. Поль Верлен, стоящий на пороге нового искусства, уже воплотил в себе тип художника, не знающего, где кончается жизнь, где начинается искусство. Этот покаянный пьяница, слагавший в кабаках гимны телу, а в больницах - Деве Марии, не отрекался сам от себя, принося свою "священную жертву", и не презирал себя - прошлого, заслышав "божественный глагол". Кто принимает стихи Вердена, должен принять и его жизнь; кто отвергает его, как человека, пусть отречется и от его поэзии; она нераздельна с его личностью.

Конечно, Пушкин в значительной степени только прикрывался формулой "пока не требует поэта"... Она была ему нужна, как ответ врагам, злобно передававшим друг другу на ухо о его "разврате", о его страсти к картам. Несмотря на собственное признание Пушкина, что он "ничтожней всех", нам его образ и в жизни представляется гораздо более высоким, чем хотя бы Языкова, поставившего поэту совсем противоположный идеал ("В мире будь величествен и свят"). Но неоспоримо, что, как романтик (в широком смысле термина), Пушкин далеко не всем сторонам своей души давал доступ в свое творчество. В иные мгновения жизни он сам не считал себя достойным предстать пред алтарем своего божества для "священной жертвы". Подобно Баратынскому, Пушкин делил свои переживания на "откровенья преисподней" и на "небесные мечты". Лишь в таких случайных для Пушкина созданиях, как "Гимн в честь Чумы", "Египетские ночи", "В начале жизни школу помню я", сохранены нам намеки на ночную сторону его души. Те бури страстей, которые он переживал в Одессе или во дни, приведшие его к трагической дуэли, - Пушкин скрыл от людей, не только с гордостью человека, не желающего выставлять своих страданий "на диво черни простодушной", но и со стыдливостью художника, отделяющего жизнь от искусства. Какие откровения погибли для нас в этом принудительном молчании! Пушкину казалось, что эти признания унизят его творчество, хотя они не унижали его жизни. Насильственно отрывал он себя - поэта от себя - человека, заставлял себя писать "Анжело" и все мечтал о побеге "в обитель чистую трудов и мирных нег", думая, что там найдет он второе Болдино. Но ведь в Болдине была не "обитель нег и трудов", а дни мучительной разлуки с невестой, встающие в одиночестве кошмары его "преступной юности", угроза близкой смерти!

Мы, которым Эдгар По открыл весь соблазн своего "демона извращенности", мы, для которых Ницше переоценил старые ценности, не можем идти за Пушкиным на этот путь молчания. Мы знаем только один завет к художнику: искренность, крайнюю, последнюю. Нет особых мигов, когда поэт становится поэтом: он или всегда поэт, или никогда. И душа не должна ждать Божественного глагола, чтобы встрепенуться, "как пробудившийся орел". Этот орел должен смотреть на мир вечно бессонными глазами. Если не настало время, когда для него в этом прозрении - блаженство, мы готовы заставить его бодрствовать во что бы то ни стало, ценой страданий. Мы требуем от поэта, чтобы он неустанно приносил свои "священные жертвы" не только стихами, но каждым часом своей жизни, каждым чувством, - своей любовью, своей ненавистью, достижениями и падениями. Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь. Пусть хранит он алтарный пламень неугасимым, как огонь Весты, пусть разожжет его в великий костер, не боясь, что на нем сгорит и его жизнь. На алтарь нашего божества мы бросаем самих себя. Только жреческий нож; рассекающий грудь, дает право на имя поэта.

Брюсов Валерий Яковлевич (1873-1924) - русский поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк. Один из основоположников русского символизма.

В театре, говорил Вахтангов, не должно быть будней. Ведь для зрителя каждый выход в театр - праздник. Но бывают в театре особые дни и для тех, кто в нем работает. Это премьеры, юбилеи артистов и спектаклей.
Когда спектакль доживает до своего сотого представления,- это, как правило, отмечается торжественно. Выпускают специальную афишу, где против фамилии каждого, кто сыграл все без исключения спектакли, стоит цифра «100». На сцену вызывают режиссера, автора; им аплодируют и зрители и актеры...
...В один из весенних дней в Театре Щепкина давалось сотое представление пьесы Дыняева «Памятный рейс». Специально по этому случаю приехал автор, проведший студенческие годы в их городе.
В зале было много актеров. Пришли и студийцы Талановой. Когда в проходе появился пожилой, элегантно одетый человек, сопровождаемый Зотовым, Антон угадал:
Это и есть Дыняев? Кажется, вот так запросто можно подойти... Мне давно хочется поговорить с настоящим драматургом.
Подойди и спроси, если есть о чем,- спокойно сказала Галанова.
Но это же нахальство!
- Нахальство - неоправданная смелость. Если тебе нужно, попробуй договориться о встрече. Спрос, говорят, не беда.
Ребята были уверены, что Антон не решится. Однако в антракте он улучил момент, когда драматург остался один, и решительно подошел.
Алексей Савельевич, извините, я студиец этого театра...
Актером собираетесь стать?
Да нет... драматургом...
Неужели?! И что?
Хотелось посоветоваться... побеседовать...
О чем?
От зажима Антон вдруг ответил строчкой из Маяковского: -«О нашенском ремеслишке!»
И поскольку столь дерзкий ответ не был заготовлен, знаменитый собеседник воспринял эти слова вполне серьезно.
Ну что ж... Это дело... А что, если соединить приятное с полезным? Например, завтра днем... Хочется побродить по городу, вспомнить молодые годы. Вы до которого часа трудитесь?
До двух.
Я тоже. Встречаемся в два тридцать у театра. Годится?
...В назначенный час Антон приближался к театру. С другой стороны площади ему навстречу не спеша уже шел Дыняев. Разговор начался как-то сразу, без подхода и дежурных во-просов.
- А я ведь, знаете, тоже так думаю,- заговорил драматург, едва они поравнялись и пошли рядом.- Где бишь это - у Пушкина?.. Нет, пожалуй, у Островского. Ну, конечно,
«Без вины виноватые», помните, Незнамов с вызывающим видом говорит Кручининой: «Искусством вы считаете свое занятие или ремеслом?» А у Пушкина - Сальери: «Ремесло поставил я подножием искусству». Дилетант думает, что он занимается чистым искусством, а профессионал знает: пока на ремесленном станке ключик не отточишь, ворота в искусство не отпереть. С чего именно вы хотели бы начать?
Больше всего мне хочется знать, что такое вдохновение?
О, коллега! - воскликнул Дыняев безо всякой иронии.- Этим лучше было бы закончить. Для пас, литераторов, нет вопроса более таинственного.
Я пока не могу говорить, что по опыту знаю... Но и я испытал: бывает, сидишь-сидишь - ничего, а то - раз и получилось. Я и в книжках про это искал. В одной сказано: не вставай из-за стола, пока не добьешься. А поэт - не помню кто - уверяет: брось, не мучайся, Аполлон сам о тебе вспомнит...
Поэты, видите ли,- народ особый. У них. и вправду. иной раз все зависит от наития. И то... Настоящий поэт - всегда трудяга... А уж нашему брату... Однако насиловать себя не следует - кроме отвращения к работе, ничего не получите. И в то же время, как трудится всякий профессионал? Целенаправленно. Стало быть, руководит им не только вдохновение, но и воля.
Драматург говорил так, что Антон ощутил полную раскрепощенность. Только старался задавать вопросы, которые бы не расхолодили собеседника.
А как вы мерите свой труд за день? Часами или страницами?
Строго говоря, наша работа не измеряется ни тем, ни другим. Можно просидеть пять часов, не написать ни строчки, и это не значит, что время прошло зря. А можно за это же время «накатать» вместо положенных двух - десять страниц, но загубить пьесу. И в то же время приходится мерить и часами, и страницами, если добавить еще один критерий - качество: «Сегодня я не написал ничего, но уяснил для себя нечто важное». Этого довольно. Или: «За день я написал одну хорошую страницу».
А вы всегда к себе объективны, безошибочно знаете, хорошо получилось или плохо?
К сожалению, нет. Но от пустого сочинителя - графомана - писатель отличается только одним: критичностью к себе. В каком-то случае я могу заблуждаться, но в принципе я обязан обладать литературным слухом: это дельная страница, а та бросовая. Как бы это объяснить?.. Всегда более-менее чувствуешь: холодно, тепло или горячо.
А вы работаете в определенные часы?
- В основном. Если не ошибаюсь, в театре стараются не назначать репетиций с трех до шести. Отчего? В эти часы организм актера привык отдыхать между репетицией и спектаклем.
Рефлекс! Хоть трава не расти, а в десять утра я за письменным столом - творческая природа моя приспосабливается и даже требует этого. Однажды в самый разгар работы обстоятельства
заставили меня выйти из дому - меня такая внутренняя буря охватила, что хотелось с домов крыши срывать.
- А бывает, что не идет?
Еще бы! Легкий бы это был хлеб!..
А как же - вы сказали - не насиловать себя?
Между насилием и преодолением себя есть различие, с виду не очень заметное. Возьмем спорт. Норма тренировки бегуна уже исчерпана, а он понуждает себя - и завтра он вышел из строя. Или: он в отличной форме и усложняет себе задачу, пытаясь поставить новый рекорд. Разве ему при этом легко? Дыхание исчерпано. Что делать? Сходить с дорожки? Но тогда он не спортсмен. Он преодолевает себя, и приходит второе дыхание - то же вдохновение. Человек про-шел через «не могу». Тут-то и начинается профессионал.
И недаром кто-то из писателей сказал: «То, что написано без усилия, читается без интереса».
А как отличить преодоление от насилия?
Внимательно прислушиваться к себе.
А когда не идет? Какие допинги? Курение, кофе?
Не курю. Кофе не увлекаюсь. Ничего, кроме вреда, это не дает. Как и в спорте. Здоровое искусство рождает здоровая психика.
Но ведь труд должен быть радостным?
Мне думается, труд должен приносить радость в результате. Макаренко хорошо заметил: какая женщина любит заниматься уборкой, мыть посуду, полы? Но хорошая хозяйка хочет, чтобы в доме у нее было чисто. Мечта о результате заставляет ее трудиться с охотой, ведь без процесса результат недостижим. Никакая работа не пирожное, не бланманже. От корня «труд» произошло слово «трудно». И непременно в какие-то минуты он кажется безрадостным, тяжелым. Зачем этого бояться? Наоборот: молодой человек должен быть готов преодолевать эти мучительные моменты всякой работы, привыкнуть трудиться. Тогда сравнение труда с пирожным покажется ему оскорбительным в обратном смысле: если вы достигли вдохновения, даже путем изнурительного труда, вы ни за что не променяете его ни на какие удовольствия. Только надо трудиться со смыслом, не монотонно, не тупо. Вдохновение - птичка, и, если вы хотите, чтобы она запела, подманите ее, а не душите в кулаке, повторяя: «Пой, птичка, пой!» И спугнуть ее тоже легко.
Чем?
Чем угодно. Творчество и житейская суета несовместимы. Когда вы садитесь за стол, надо уметь как бы спрятать в самый дальний его ящик неподходящую мысль, неприятное письмо или звонок. Для того, кто трудится в одиночку, самодисциплина - первейшее дело!
Я понял: не умею я пока подманивать птичку! - горестно признался Антон.
- Не унывайте! Научиться этому - значит стать профессионалом. Будьте изобретательны, и это придет, рано или поздно. Подключайте побочные вдохновители музыку, изобразительное искусство; поставьте перед собой альбом любимого художника или монографию кого-то из великих зодчих. Ешьте яблоки,- вдруг наивно посоветовал драматург и рассмеялся.- Семечки грызите - что хотите!.. Вы слышали такое имя - Бидструп? Это замечательный датский карикатурист. У него есть исследование в шаржах на эту тему, называется «Сатирик»: мрачный
человек с завязанной головой то садится за стол, то вскакивает, бегает по комнате, парит ноги, а на последней картинке - читает публике, и та гремит от хохота. Поняли, куда я клоню? Кухня наша никого не касается. Не спешите записывать, пока в голове не сложилось! Заройтесь в книги. Нельзя быть самонадеянным! Прежде чем написать «Войну и мир», Толстому понадобилось освоить целую библиотеку - не забывайте об этом! Делайте выписки, наброски, бродите по выставкам, с природой общайтесь,- глядишь, и начнет что-то вырисовываться. Будете в Москве, проведите день-два в Третьяковке, в зале Александра Иванова. Там наглядно видно, как через этюды, каждый из которых имеет ценность картины, художник шел к великому своему полотну - «Явление Христа народу». И писал его сколько? С тридцати до пятидесяти лет. Не забудете мой совет?
Не забуду!
В конце концов количество вашего труда преобразуется в качество. Между прочим, соотношение количества и качества надо чувствовать постоянно. Если ваш дневной запас энергии исчерпан, не добавляйте к двум хорошим страницам третью среднюю. Остановитесь! Приберегите себя на завтра. Тогда скорее воображение заработает, птичка снова прилетит. Вдохновение от чувства, вдохновение от мысли, от внешнего впечатления... от точно найденного слова...
...Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел... -
в задумчивости проговорил писатель.- В сущности, искусство рождается и у гениев, и у талантов по одним и тем же законам.
А у бездарностей?
Бездарность бесплодна. Собственно говоря, необходимо установить одно: есть ли в вас эта крупица одаренности, которую трудом можно развить? И знаете, кто точнее всего может ответить человеку на этот вопрос? Он сам! Только не надо водить себя за нос - упорно повторять «да», когда далекий-далекий внутренний голос подсказывает: «Нет, все равно ничего не выйдет». И наоборот, грубо топтать в себе этот крошечный драгоценный росток, либо позволять другим это делать! Устойчивая многолетняя страсть к художеству чаще всего питается скрытым талантом. А дальше - остаётся выявлять и растить его, мостя себе путь в искусство камнями труда.
Алексей Савельич, я в книгах встречал такую мысль: одаренный человек во всем талантлив. А другие говорят: способный в одном и неспособный в другом. Кто прав?
Насколько я наблюдаю, дарования людей иногда распространяются вширь. Грибоедов, вы знаете, сочинял музыку, Лермонтов владел кистью, Шаляпин рисовал и лепил и так далее. Но мне думается, за редкими исключениями, это все дополнительно, приватно и не определяет основного. Все-таки я сторонник того взгляда, что по-настоящему человек находит себя лишь в одном. Вот почему нельзя здесь ошибиться. Очень важно найти не только свой вид деятельности - свою дорогу, но и лично вашу тропинку вдоль нее. Вот хотя бы и у нас в литературе встречается: хороший новеллист и никакой романист. Или - пишет прекрасные очерки, а как возьмется за рассказ - неудача.
- А журналист и писатель - это близкие профессии?
Я бы сказал - принципиально разные. Не больше общего, чем между речным и морским флотом. Это вовсе не значит, что речником быть легко. Но совсем другая специфика. Рейсы не столь долгие, и всегда видны берега. Журналистика - тоже большое искусство. Иную газетную или журнальную статью можно смело назвать произведением настоящей литературы. Но журналист не должен забывать, что он занимается не только творчеством, но и общественной дея-тельностью. Журналист не может жить надеждой, что признание к нему придет когда-то, в итоге всей его деятельности. Его очерк должен вмешиваться в повседневность немедленно, сегодня. И писатель, и журналист служат истине. Но журналист - истине факта, писатель - истине идеи. Я понятно говорю?
Не совсем...
Какой бы взять пример? Ну хоть самый сейчас распространенный- защита окружающей среды. Где-то, по вине химического завода, отравлены прилежащие колхозные поля. Я, журналист, немедленно выезжаю на место происшествия, выясняю, кто виноват, и оперативно создаю хлесткий очерк - в наказание виновным и назидание остальным. Вы, писатель, узнаете об этом же. Тоже выезжаете на место случившегося, а может быть - нет. У вас в памяти всплывает еще много примеров подобного порядка, с конкретно виноватыми и без таковых, с людьми бессовестными и глубоко совестливыми. Ваши мысли от фактов переходят к размышлениям о земле, о прошлом и будущем, поднимаются до обобщений - все хочется вместить в эту... повесть? Нет, пожалуй, роман. Постепенно прорисовываются характеры героев, их судьбы переплетаются между собой, уточняются обстоятельства. Как придать всему стройность и ясность, убрать необязательное, чтобы роман не распух, ибо, говорят, краткость - сестра таланта? Для этого нужно время. А жизнь продолжает подбрасывать новые факты, мысль и воображание трудятся ежечасно, все быстрее мелькают месяцы...
Моряк уходит в далекий рейс на полгода. Писатель, порой - на годы и десятилетия. Часто он работает во имя высшей цели, не рассчитывая на скорое, иногда даже на прижизненное признание. Вы думаете, это так романтично? Если только для графомана, живущего иллюзиями. А для настоящего литератора это не так легко, нужно постепенно вырабатывать в себе определенный склад характера, психологически готовить себя к отказу от жизненных благ и не страшиться лишений, нужды, даже непонимания близких.
- Я читал об этом в книгах. Меня это не пугает, но я хотел бы знать: почему без таких трудностей нельзя обойтись?
Литература дает безбедное житье тем, кто ставит для себя заработок первой целью. Но это совсем другой путь - вот что надо осознать однажды и на всю жизнь. Один годами бьется над загадками формы и окраски цветка, выводя диковинные его.виды, другой благоустраивает парники, выращивая цветы на продажу. Между литературой и литературным бизнесом ничего общего, разве что то и другое ткется из слов... Писания для рынка стряпаются, как кушанья по поваренной книге. А в результате? Ковры, хрусталь вы заработаете, а как писатель в конце пути поймете, что вы - нищий, и будете вместе с окружающими тайно презирать себя. Мы говорили про Александра Иванова. Известно ли вам, что этот уже признанный в Европе художник не имел средств к существованию, потому что не был способен что-либо делать специально для заработка? При случае прочтите письмо Гоголя одному государственному сановнику по поводу этого великого художника. Кстати, в нем Гоголь высказывает ценные мысли о законах писательской работы.- Дыняев достал записную книжку.- Гоголь говорит, что жизнь Иванова - урок художникам, вот, слушайте: «Урок этот нужен, чтобы видели все другие, как нужно любить искусство, что нужно, как Иванов, умереть для всех приманок жизни, как Иванов, учиться и считать себя век учеником, как Иванов, отказывать себе во всем, даже в лишнем блюде в праздничный день, как Иванов, вытерпеть все...»
Прочту сегодня же, у меня есть полный Гоголь... Алексей Савельевич, вы говорите, писатель - моряк. Кто же тогда поэт?
Авиатор! Его рейсы не так длинны, как у моряка дальнего плавания, но обязательна высота! Причем, когда мы думаем об авиации, мы воображаем риск, но не представляем себе технических задач. А ведь и поэтическая техника должна быть впереди века! Когда я летал на первых моделях...
Вы были летчиком?
Разумеется!.. Как бы я иначе писал об их жизни! У летчиков, кстати, отчасти поэтический характер...
А актеры, режиссеры - с кем их сравнить?
В моем представлении актер - зенитчик. Ему надо точно попасть в цель - сердце зрителя в последнем ряду балкона. А режиссера, пожалуй, я уподобил бы авиаконструктору... Вот кому нет покоя! Когда я работал в театре...
А кем вы работали в театре?
Статистом! И сторожем был, и осветителем. Без этого разве я мог бы писать для театра?
Я вас уже задерживаю?..
Давайте потихоньку грести к берегу. Что вас еще интересует?
Вот, вы столько успели... Вы сознательно искали себя или это само собой получилось? И еще: одни говорят, писателю не нужно литературное образование, другие - обязательно... И что это такое - литературная учеба? - заторопился Антон.
Как ни банально, но для писателя главный учитель - жизнь. Мы должны лезть в самую гущу жизни, а потом отойти и увидеть ее со стороны. Всегда имейте при себе блокнот, не пропускайте ничего, что покажется вам достойным внимания. И фантазии свои записывайте тоже. Почаще упражняйтесь в рассказе - и устно, и письменно. Образование же, мне думается, получить необходимо. Лучше высшее - по любой профессии. Тем более, станете ли вы писателем,- это сказать может только будущее. Иногда кажется, что человек разбрасывается. А на самом деле он ищет себя. Только в плохих книгах судьбы людей развиваются по заданной схеме.
А драматургия труднее, чем художественная проза?
На мой взгляд - да. И не только на мой. Скульптурная техника считается сложнее живописной. Один скульптор мне говорил: «Как хочется иногда бросить резец и взять кисть». И мне самому точно так же порой хочется вырваться из этой душной сценической коробки в лес, в поле, перенестись фантазией в заоблачные миры. Но все это только на минуту. Стать драматургом - значит научиться в единое сценическое действие, в столкновения персонажей вмещать все. Коли ты это постиг однажды - ни на что другое свои трудности уже не променяешь. Если бы вы побывали в горячих цехах Магнитки, вы бы увидели, как любят люди преодоленные ими трудности: каждый доменщик будет вас убеждать, что нет ничего прекраснее домен, точно так же как мартеновец, листопрокатчик выражать патриотизм по отношению к своему делу...
А можно еще вопрос: для писателя какое качество вы считаете главным?
Чувство слова, как слух - для музыканта. И память - почти как у криминалиста! Извините - режим! Честь имею кланяться!

Берегите ваши лица!

На одном из занятий Ксана задала вопрос:
- Вера Евгеньевна, а вы участвовали в приемной комиссии?
Конечно.
А не расскажете нам, как это выглядит?
Да,- поддержал Стас,- хочется заранее знать, что там за обстановка.
Пожалуйста. Первому туру предшествуют консультации. Вы увидите море людей, ожидающих своей очереди. В обыкновенной комнате, вроде вот этой, сидит один педагог. Обычно ему помогают студенты. Вызывают по десять человек. Преподаватель прослушивает каждого, советует или не советует участвовать в конкурсе в это учебное заведение. Иногда выска-зывает пожелание что-то заменить в репертуаре поступающего. Но пожелание есть пожелание. Если, например, вы убеждены, что заново готовить что-то для вас поздно или читать те же вещи в другом порядке хуже, вы вправе остаться при своем мнении - победителя не судят. По существу же, консультация есть предварительный отбор.
Да? - удивилась Люба.- И на консультации могут срезать?
Как правило, педагог рекомендует или не рекомендует поступающему идти на первый тур. Тот вправе не согласиться и настоять, чтобы его послушала комиссия. Но это редко к чему-то приводит: на консультации отговаривают лишь тех, кто практически не имеет к поступлению шансов. Первый тур - такое же прослушивание, уже комиссией из двух-трех педагогов, с конкурсным отбором. Второй и третий - то же самое со все более возрастающими требованиями.
После второго или третьего тура в некоторых училищах устраивается дополнительное испытание - этюды. Этого не надо бояться. Что такое этюд - вы знаете. Импровизированная сценка, сыгранная своими словами. Председатель комиссии предлагает простую ситуацию. Ну, например, кабинет начальника вокзала. Кто-то по назначению, а чаще по желанию принимает на себя роль начальника. Но еще раз подчеркиваю: это не какой-то Иван Иваныч Сидоров, а вы лично - Стас или Денис - в предлагаемых обстоятельствах, в вашем возрасте и с собственным характером каким-то образом оказались на такой работе. К вам по очереди заходят посетители, каждый со своим делом.
А что здесь главное, в этом экзамене? - спросила Люба.
Что составляет сердцевину, ткань сценического искусства? - ответила на вопрос вопросом Галанова.
Действие! - уверенно откликнулись несколько голосов.
Верно. Какое?
Ребята не поняли, о чем спросила Вера Евгеньевна.
Если вы действуете от своего лица в условиях кабинета начальника вокзала, может ли случиться, что вам придется в этом кабинете подраться или сплясать «Яблочко»?
Вряд ли.
Я тоже так думаю. Ведь для этого пришлось бы перевоплотиться в образ хулигана или сумасшедшего. Значит, действие от своего лица, преимущественно словесное. Воздействие сло-вом. Что тут главное, вы знаете: правда вашего поведения, целенаправленность, заинтересованность в том, ради чего вы пришли. И еще - правда общения, то есть вы должны не только точно воздействовать на партнера, но видеть и слышать, иначе - испытывать воздействие, и сообразно с этим вести себя дальше.
А кроме словесного действия, никакого другого быть не должно?
- Простое физическое действие никогда не мешало словесному. Знаете что! - воскликнула Галанова.- Давайте лучше сделаем опыт. А потом устроим «угадайку» - какие еще качества проверяются в таком экзамене. Этот сюжет и разыграем. Кто будет начальником вокзала?
- Можно, я? - сказали почти разом Стас и Вадим, и, поскольку Стас на долю секунды раньше, роль досталась ему.
Договариваться можно? - спросили ребята.
Если есть предварительные обстоятельства. Например, визит не первый или вы не посетитель, а личный знакомый начальника, договориться надо обязательно, а то будет «кто в лес, кто по дрова». Но об исходе этюда уславливаться не надо, так же как и раскрывать сюжет визитов, которые не имеют предыстории.
Можно еще уточнить? - спросил Стас.- Вот вы сказали: от «я в предлагаемых обстоятельствах»! не отступать. Я уж не говорю, что начальник станции старше меня и я не знаю толком, как он работает,- все это для этюда можно нафантазировать. Но ведь у меня другие понятия, я не отмахнусь от человека, а начальник вокзала - отмахнется. Значит, все-таки образ?
- Нет. Во-первых, не всякий начальник отмахивается от посетителей, а во-вторых, ты знаешь, что через «если бы» можно оправдать многое, оставаясь самим собой. Если бы к тебе вот так, целый день шли люди сотнями, а отправить ты мог бы единицы? Ты что - превратился бы в доброго волшебника? Нет, ты вынужден был бы отказывать (вопрос - как?), и, наверно, порядком устал бы от такой неприятной обязанности, а тут еще телефон... Все! Кому нужно, в перерыве оговорите со Стасом условия, и - пробуем!
...Стас уселся за стол и взялся за голову. Надя давала телефонные звонки, Стас их не слышал. Так удачно задалась атмосфера конца рабочего дня. Первой вошла Люба. Она сообщила, что забыла шифр автоматической камеры хранения. Стас опомнился и стал отвечать на звонки двух телефонов. Любе удалось использовать маленькую паузу и объяснить, в чем дело.
- Это не ко мне,- сказал Стас.- Есть дежурный, расскажите ему, что у вас там лежит, и все будет в порядке.
Люба ушла. Заявилась Даша. Она сказала, что ей необходимо выехать в Киев вечерним поездом, потому что наутро у нее экзамен в театральный институт.
- Покажите вызов.
Вызова не оказалась. Даша продолжала убеждать.
- Поймите! - сказал Стас.- Я не имею права вам верить.
Вы не представляете себе, сколько людей приходится отправлять экстренно по телеграммам.
Они долго пререкались, наконец Стас сказал:
Знаете что? Есть у вас кто-то, кто знает куда и зачем вы едете?
Конечно.
Дайте мне телефон, я сам позвоню.
Пожалуйста! - и Даша продиктовала телефон Гели. Стас внимательно посмотрел на нее и написал что-то на бумажке.
В кассу! - сказал он.
Не веря счастью, Даша поблагодарила и вышла. Появился Денис. Он объяснил, что у него вещи уехали в Харьков, а он остался.
- Как же так? - устало спросил Стас.
И Денис начал в лицах рассказывать, как у соседки по купе закапризничал мальчик - захотел пить, он вызвался купить бутылку лимонада, а часы у него отставали, потому что в мастерской ему их плохо починили...
Довольно! - остановил его Стас и стал дозваниваться в Харьков. Тем временем вошла Инга. Она дождалась, пока Денис уйдет, и стала упрашивать прибавить ей зарплату, потому что она работает дежурной по вокзалу уже много лет. Стас предложил ей написать заявление, но предупредил, что это вряд ли возможно. Инга устроила ему сцену, швырнула со стола на пол папку бумаг. И в это время в кабинет вошел Вадим с портфелем.
Верно про вас говорят,- не унималась Инга: вы с виду вежливый, а... только за место свое дрожите!
Еще раз повторяю - убирайтесь! - кричал Стас.
Ну, погодите! - угрожала в дверях Инга.- Не долго вам тут царствовать! - И, хлопнув дверью, вышла.
Кто эта женщина? - спросил Вадим, садясь.
Это не ваше дело,- ответил Стас.- Говорите, что у вас.
Все-таки мне хотелось бы знать, кто она - кассир, диспетчер?
Стас молчал, выжидательно глядя на Вадима, который, наконец сказал:
- Видите ли, мне неудобно... но так уж получилось... Я прошу вас сдать дела. Меня прислали на ваше место.
Наступила жуткая пауза. Чтобы не длить ее, Вадим выложил перед Стасом бумагу. Стас некоторое время смотрел на нее, потом сказал:
- Ну что же. Дайте собраться с мыслями... - И начал импровизировать передачу дел своему преемнику. Но, чувствуя, что это затягивается, попросил извинения и пошел в медицин
скую комнату за лекарством. После чего Вадим сел в его первоначальную позу, взявшись за голову, и таким образом все поняли, что после прихода нового начальника мало что изменится.
Обсуждая, ребята и Галанова сошлись во мнениях, что эпизод Любы был слишком коротким. По правде жизни так оно и должно было быть, но чего-то Люба недодумала. Достаточно было, например, сказать, что дежурный ей не поверил, потому что она перечислила свои вещи неточно, как в этюде появилась бы драматургия и он бы состоялся. Визит Даши все хвалили, отметили только недостаток сценической свободы вначале. Денису попало за комикование. Антон подчеркнул, что хотя ситуация, когда уехал чемодан без хозяина, достоверна, и тут есть повод для этюда комедийного порядка, но рассказ в лицах про соседку и часовщика был лишним, потому что к таким обстоятельствам, даже в комедийном решении, Денис должен был бы отнестись серьезнее. Ингу раскритиковали и за жалкий тон, которым она просила прибавить ей зарплату, так как, действуя от своего имени), она не должна была терять человеческого достоинства, и за| истерику, в которой исполнительница хотела показать свой темперамент, а показала, как сказал Кирилл, «культурную отсталость».
Стаса хвалили за эпизод с Дашей, за искреннюю и глубокую оценку известия о снятии, но отметили, что лучше бы ему не впадать в тон Инги, а быть выше устроенного ею скандала. Стасу и Вадиму было замечено, что они затянули эпизод во времени, но все же Стас выкрутился при помощи ухода за лекарством, после чего Вадим удачно поставил точку.
- Итак, выведем из басни мораль,- сказала Галанова.-
Если на экзамене будут этюды, это станет проверкой вашего умения подлинно и свободно действовать на сцене, уметь по-человечески общаться. Параллельно это будет экзамен на вашу
общую культуру, чувство меры, чувство времени. Но в момент выхода на этюд вы не нагружайте себя столькими проблемами. Помните, что на сцену всегда надо выходить уверенно и легко, крепко цепляясь за сценическую задачу.
Вам надо знать, что этюды на вступительных экзаменах даются прежде всего для того, чтобы посмотреть, что вы за личность. В чтении, за хорошо отрепетированным прекрасным литературным материалом, еще можно что-то скрыть. Этюд же показывает вас такими, какие вы есть. Если вы мало знаете, мало думали о жизни,- вы не свяжете в этюде двух слов. Если же вы успели понять кое-что, много прочли, вели дневник, упражняясь в выражении своих мыслей, если вам приходилось отстаивать свои взгляды на вещи, зрелые или незрелые,- вы сможете и на глазах комиссии уверенно вести диалог своими словами. Свои слова обязательно есть у человека, у которого свои мысли и свое лицо.
Часто у нас возникает ощущение, что жизнь летит с ускорением. Кажется, совсем недавно до вступительных экзаменов оставалось около года, а сейчас уже пахнет весной и время можно измерять неделями...
К концу апреля у большинства окончательно определились их планы. Почти у всех были вызовы из институтов и училищ.
К этому моменту Надя приняла решение отказаться от мысли о сцене. Сделала она это мужественно и продуманно; оттого, нисколько не «комплексуя», продолжала участвовать в занятиях студии и спектаклях «Ромео и Джульетты». Она наметила для себя нелегкий, «мужской» инженерно-физический факультет. И занималась с Виктором математикой, потому что на экономический факультет Государственного института театрального искусства (ГИТИСа) ему предстояло экзаменоваться по этому предмету. Илье тоже приходилось сочетать занятия художественными дисциплинами, такими, как всеобщая история искусств, история театра, с физикой и математикой. Он выбрал для себя постановочной факультет Школы-студии МХАТа.
Лера и Нина решили поступать в Московское театрально-художественно-техническое училище (ТХТУ), готовящее радио- и электротехников, бутафоров, гримеров, костюмеров. Но с тревогой узнали, что это учебное заведение местного значения: набирает и распределяет выпускников только внутри Москвы. Илья выяснил и сообщил девочкам, что такое же ТХТУ есть в Одессе, и это единственное училище производит набор и распределяет выпускников по всей стране. Вскоре и Лера, и Нина получили из Одессы вызовы. Так же как и Люба, которая все еще колебалась между актерским и гримерным факультетами.
Геля узнала, что в том же Одесском училище есть и факультет художников по костюму. Но к этому времени она уже приняла решение держать экзамены в Московский текстильный институт, на факультет художников-модельеров верхней одежды. Она понимала, что получит меньше в чисто театральном плане, но практика в театре уже дала ей кое-какой фундамент, и ей хотелось получить высшее образование.
Кирилл до сих пор был на распутье трех дорог: то ли ехать в Москву в Художественный институт имени Сурикова на театрально-декорационное отделение, то ли вместе с Ильей в Студию МХАТа на постановочный, откуда, как он знал, выходят с высшим образованием не только завпосты, но и художники-сценографы; то ли в Ленинград, в ЛГИТМиК, где на художественно-постановочном факультете его привлекали традиции основателя этого факультета Николая Павловича Акимова. Последняя перспектива казалось ему все более привлекательной.
Вадим еще зимой узнал, что в этом году в Москве в ГИТИСе будет набор именно на актерско-режиссерский факультет, а это интересовало его больше всего.
Незадолго до выпускного экзамена Лида тоже сделала выбор: - ГИТИС, театроведческий.
И лишь Вадим знал, как нелегко ей досталось это окончательное решение.
Антон отправил свои сочинения в Московский литературный институт имени Горького, с тем чтобы хотя бы проверить: пришлют ли вызов.
Остальные собирались на актерские факультеты московских вузов: ГИТИСа, Студии МХАТа, Щукинского, Щепкинского училищ.
Во вторник, 28 июня, студия «Цель» собралась в последний раз.
Вера Евгеньевна вошла без какой-либо торжественности, как всегда, спокойная, веселая.
- Помните игру «холодно-горячо»?
Помним!
Давайте сыграем!
Студийцы не возражали, хотя никто не понял, зачем это.
- Вот карандаш. Любу попрошу выйти, а мы его спрячем.
Когда Люба вышла, Ксана взяла из рук Веры Евгеньевны
карандаш и спрятала под радиатор.
- Подсказывать только после моего сигнала.
При появлении Любы все с заговорщическим видом молчали. Поколебавшись, Люба начала искать, но ушла в другую сторону.
Понемногу помогайте,- предложила Галанова.
Прохладно.
Очень холодно! Полюс!
Немного теплее.
Еще!
Горячо!!
Обнаружив под батареей карандаш,- Люба, а вместе с ней и другие ребята почему-то пришли в восторг.
Итак, что это было? - спросила Галанова.
Самый простой этюд.
Другие мнения есть?
Детская игра! - возразил Кирилл.
Да, игра! А вывод?
Детские игры надо любить! - сказал наугад Боба.
Что это значит?
Как дети, актеры должны уметь предаваться детским играм,- уточнил Вадим.
Вадим выразился точно! - обрадовалась Галанова.- Именно - предаваться играм! Для кого новогодняя елка лишь источник мусора в квартире, в том, художник умер. Теперь подумаем, как обыкновенную детскую игру преобразовать в этюд.
Добавить какое-то «если бы»,- догадался Антон.
Что же, попробуем! Вот тебе, Даша, предлагаемое обстоятельство: ты знаешь, где лежит карандаш. А как исполнительница этюда - нет. И мы не знаем, найдет ли Даша карандаш.
Как и перед тем Люба, Даша вышла за дверь, Ксана подошла к Галановой, которая вместо настоящего карандаша протянула ей воображаемый. Ксана взяла ничто, как если бы это был карандаш, а ребята с той же искренностью начали предлагать, куда бы его спрятать.
Как и Люба, Даша принялась за поиски карандаша по-настоящему, ничего не изображая. Как и перед этим, получив разрешение, ребята стали понемногу подсказывать: «холодно-горячо». Когда Даша не обнаружила- под батареей того, что искала, она на мгновение растерялась, но тут же скрыла это, победоносно достала из-под радиатора воображаемый карандаш и отдала его Галановой, которая вполне серьезно положила его перед собой на столик.
Сейчас я согласна, что это был этюд. Дальше. Кто скажет, как превратить его в мини-спектакль?
Все перенести на сцену,- догадался Виктор.
Да! Кто должен быть на сцене?
Даша.
Больше никого?
И те, кто подсказывает «холодно-горячо».
Итак, наша пьеса: Даша ищет карандаш. Инга, Нина, Тима, Ксана, Лида, Лера помогают. Прошу всех на сцену.
А можно, я буду - карандаш? - вдруг выпалил Денис.
Ты и так у нас клоун Карандаш! - сказала Геля, но Галанова ухватилась за эту идею.
Это шутка! - стал отнекиваться Денис.
Слово - не воробей. Денис - на сцену! Будешь - карандаш, только с маленькой буквы.
А как сыграть карандаш? - спросила Лера.
Как - не знаю. Но можно сыграть даже знак препинания, и чернильную кляксу, и день недели. В тюзах часто бывают такие персонажи и артисты создают серьезные работы.
Денис отправился на сцену. Он выпрямился и стал в стороне, тихий и безликий.
- Даша, удались ненадолго,- попросила Лида.- Тима, пожалуйста, спрячь карандаш под батарею.
Смотрящие засмеялись, на сцене же никто этого будто и не заметил.
Тимофей подошел к Денису, положил ему руку на плечо и тот послушно засеменил к противоположной кулисе. Волевым движением Тима усадил Дениса на пол, и тот спрятал голову за кулису, как делают малыши в игре, говоря: «Меня нет!» Начались поиски, подсказки. И когда карандаш был найден, Даша взяла" Дениса за плечо и подвела к Лиде, та открыла сумку, положила туда воображаемый карандаш, а Денис-карандаш мгновенно превратился в просто Дениса и вернулся на свое место.
- Повторим этюд. Попрошу на сцену другую группу. Теперь прошу карандаш спрятать в карман одному из участников и угадать по глазам, в чьем он кармане. В роли карандаша - Стас. Искать будет Вадим, но добавлю обстоятельство: он не спал всю ночь.
Вадим расслабился, поверил, что во всем его теле вялость, но, преодолевая себя, начал внимательно вглядываться в глаза каждому. Между тем Стар, не прячась, стоял за спиной Гели. Условие насчет бессонной ночи заставило не только Вадима, но и всех, кто был на сцене, проверить себя, нет ли в мускулах лишнего напряжения. Вадим остановился перед Гелей и пристально посмотрел на нее. Геля «на голубом глазу» покачала головой. Вадим не уступал. Он с намеком похлопал по своему карману и замер. Геля колебалась, но, после того как Вадим улыбнулся и даже подмигнул, Геле ничего не оставалось, как прикоснуться рукой к карману жакета, после чего Стас открыто вышел из-за ее стула.
Итак, проверим себя. Какие элементы актерской школы и языка сцены мы применяли в этих упражнениях? Первое качество мы определили еще в игре: человеческая непосредственность. Берегите ее в себе! Кто продолжит?
Вера в магическое «если бы»,- немедленно отозвалась Ксана.
Правильно: сценическое чудо создает не пиротехника, а вера артистов в вымысел, пусть самый наивный. Еще?
Наше внимание,- вступил Илья.- Ребята были внимательны и к настоящим объектам, и к воображаемым.
Верно. Этого тоже не забывайте. На сцене, на эстраде или перед приемной комиссией пас всегда будет выручать натренированное внимание. Как в жизни - собранность.
Оценка! - продолжила Инга.- Те, кто искал карандаш, каждый раз искренне оценивали находку.
Молодец. Еще?
- Свобода мышц. Никто не был зажат или развязен,- заметила Надя.
Да. Это тоже палочка-выручалочка. И выступая перед аудиторией, и в жизни всегда сбрасывайте ненужное напряжение! Но и не расслабляйтесь слишком. Пусть мускулы ваши сами приучатся находить норму.
Еще - действие! - напомнил Вадим.
Это, как вы знаете, важнейший элемент школы. Крепко запомните: как только прекращается действие, перестаёт существовать театр.
Общение! - дополнила Нина.
Да. Вы действовали не в одиночку, а взаимодействуя друг с другом. Вспомните момент, когда Вадим старался угадать по глазам, у кого карандаш. Какой во время общения его с Гелей еще подключился элемент?
Приспособление! - догадался Виктор.
Любимый Витин элемент! - не преминул съязвить Денис.
Помните,- улыбнулась Галанова,- что приспособления не фиксируются. Они всегда новые. Вы убедились в этом на примерах лучших актеров нашего театра, когда сыграли вместе с ними «Ромео и Джульетту»...
Семьдесят два спектакля! - отметил Тимофей, и наступила было невеселая пауза, которую быстро сняла Галанова;
Никто не вспомнил еще ритм, магическую власть которого вы ощущали последние годы и на сцене, и в жизни. Есть еще один основной элемент уже не школы, а театра, который пригодился нам сейчас. Как вы полагаете, что было бы, если бы в восьмом классе в первый день занятий в этюде кому-то из вас я предложила бы сыграть карандаш, а другому - спрятать его в карман?
Был бы хохот, и все,- сказал Антон.
Вот видите! А сейчас вы решили такую задачу не только грамотно, но даже и артистично. Ну-с?
Не желая далее испытывать учеников вопросами, Галанова ответила сама:
- Все три года мы заботились о сценической правде. И это на самом деле важнейшая составная часть искусства - «половина яблока». Другая же половина всякой эстетики есть условность. Чувство правды и умение прослеживать логику условности составляют понимание языка искусства в целом. Поверяйте одно другим. Берегите в себе чувство правды и развивайте вкус к условности - умение отличать пустые, выдуманные формы от остроумного символа на сцене.
...После перерыва, который прошел немного тише обычного, Вера Евгеньевна обратилась к ребятам:
- Ну что ж,- начала она,- поскольку мы практически позанимались, я хотела бы сказать кое-что.
Прежде всего, поздравляю вас с полным средним образованием. За три года наших занятий вы не теряли времени. Я спокойна, что вы теперь умеете работать - совместно и самостоятельно. Вы испытали себя на зрелость в коллективе взрослых, причем таком непростом, как театр. Определили свои жизненные цели. Это не так мало. Но и не слишком много.
Возможно, кому-то из вас уготовано сделать в жизни много. В любом случае не забывайте завет академика Павлова: всегда имейте мужество сказать о себе: «Я - невежда». Это гарантия сохранения скромности, залог вашего духовного роста.
Вы вступаете в мир взрослых. Как он встретит вас?
- Если вы услышите, что никому из людей нельзя верить, знайте, что это не так. Но и- не будьте простаками. Умение разбираться в людях - вот ваша ближайшая цель.
С чего оно начинается?
С внимательного взгляда в лица. Лицо - не только экран наших сиюминутных переживаний, но и книга прожитых лет. Какому завистливому человеку хочется, чтобы на его лице было написано «завистник»? Чего бы ни отдал плут, чтобы внешность ничем не выдавала его? Но от проницательного взгляда физиономиста не скроется ни тол ни другое.
Сколько могла, я старалась привлечь ваше внимание к смыслу слов, их корней. Лицо, личность.
Искусство человековедения состоит в умении разглядеть за лицом - личность.
Но от того же корня произошло и слово личина. Это не прозрачная маска добряка на злом человеке, а особый дар некоторых людей внушать окружающим, что они совсем не то, что есть на самом деле. Потому-то, наверно, и родилась пословица, что узнать по-настоящему человека можно, только съев с ним пуд соли.
Обратимся теперь к самим себе.
Я довольна товарищеской атмосферой, установившейся в нашей студии. Я не припомню сейчас ни одного недостойного поступка с чьей-либо стороны, который бы отравлял воспоминания о трех проведенных нами вместе годах. Но это еще не гарантия для каждого из вас на будущее. Вы должны вывести для себя формулу порядочности - чем скорее, тем лучше. И всегда, как компасом, руководствоваться ею.
Я никогда не понимала людей, для кого прежде всего - собственный покой, особенно в молодые годы. Значительно богаче тот, кто на пути к своей цели проходит сквозь жизненные бури, через испытания.
И последнее. Не ропщите на жизнь, если что-то она даст вам не сразу. Для того, кто умеет ждать, все приходит вовремя!

Испытания

Прошла неделя, и в Москву выехала первая группа: Ксана, Инга, Люба, Даша, Боба, Тима, Стас и Денис, который окрестил всех вместе великолепной восьмеркой.
Вернемся не солоно хлебавши - вот и будет тебе «великолепная»! - проворчал Тимофей.
Чур меня, чур! - с шаманскими движениями воскликнул Денис.
Никак нельзя было обвинить восьмерку путешественников в туристическом настроении. Пожалуй, наоборот. Лишь Денис с Бобой по привычке балагурили. В какой-то степени это снимало внутреннюю напряженность, но большей частью их шутки повисали в воздухе. Особенно стремился к уединению Тима. Как назло, с ним в купе ехала бесшабашная компания, то и дело оглушительно хохотавшая. Ребята усиленно предлагали Тиме поменяться местами, но он не соглашался. Тогда Боба и Денис «в порядке подготовительной практики» разыграли этюд, уверив веселых соседей, что их товарищ - нервнобольной, с припадками и едет в Москву лечиться. Те стали смеяться тише, с опаской поглядывая на верхнюю полку.
...Обстановка в общежитиях, где расселили ребят, оставляла желать лучшего. Тон среди абитуриентов задавали те, кто искал в театре легкой и веселой жизни, а на самом деле меньше других надеялся поступить. Им нечего было терять, и они одинаково бурно отмечали и прохождение каждого на следующий тур, и провал, и отъезд. Галановцы не были шокированы этим, так как заранее знали, что их ожидало. Тима, однако, немедленно сбежал из такого бедлама на квартиру к какой-то бабке, у которой, как он говорил, было «хоть и плохо, но тихо». Остальные твердо решили ни на что не обращать внимания, ночами спать, что бы ни говорили о них эти, по выражению Стаса, «случайные попутчики жизни». Экзаменоваться они шли как придется - вдвоем, втроем, но больше по одному, чтобы по дороге готовиться и сосредоточиваться.
Как ни упреждала их Вера Евгеньевна, каждый был поначалу ошеломлен количеством поступающих. Труднее других приходилось тем, кому не удавалось пройти быстро. Даша, например, явившаяся на первый тур к десяти утра, предстала перед комиссией только около девяти вечера.
От усталости я ничего не понимала,- рассказывала она своей соседке по комнате.
А педагоги?
Мне кажется, и они были как в тумане.
Тем не менее первый тур прошла вся восьмерка.
- Пройти первый и второй тур ничего не значит,- наставляла своих соседок по общежитию Инга.
Со второго тура в один день слетели Ксана в Щепкинском и Люба в Щукинском. Обе гордо не позволили выражать себе каких-либо сочувствий.
Что ни делается, все к лучшему! - бодрилась Люба.- Меня в Одессе уже девчонки ждут! Зачем мне в актрисы? Всю жизнь бы страдала, что ролей не дают. А так - стану хорошим художником-гримером, всем буду нужна. Дефицит! Точно ведь?
И я тоже только хотела силы попробовать. Буду учительницей! - вторила ей Ксана.- Конечно, все это надо еще переболеть...
Девочкам не хотелось, чтобы их провожали, но ребята уверяли, что без их помощи им не уехать. Как предполагал Денис, предстояло «разыгрывать этюды в кабинете начальника вокзала». И действительно, с немалыми трудностями Бобе и Денису удалось отправить Любу - в Одессу, а Ксану - домой.
- Я там такого наворотил,- хвастал Денис,- и глаза закатывал, и в обморок падал...
На следующий день Инга в Щукинском срезалась на этюдах и исчезла из общежития, не сказав никому ни слова. Второй тур не прошли, также Боба и Денис.
- Эх! Махну на недельку в Пицунду - зализывать раны! -
сказал Боба, подсчитывая деньги.- На общий вагон хватит.
Братан у меня там. С голоду умереть не даст!
Тима, провожая Дениса, уверял:
Через год ты поступишь! Только подумай еще раз, что читать.
Я уже подумал Ушинского. Сегодня в букинистическом купил.- Денис показал книжку.
Тимофей посмотрел на него удивленно.
В педагогический целю. С Ксанкой заодно!
Ты что! Ведь ты с Кулиской дружнее всех!
Хочешь, под секретом? Он-то и подсказал мне эту идею.
Шутки?
Шутки кончились, Тима. Пошла взрослая жизнь. Ладно! С Ксанкой мы там такой учительский театр закрутим - рухнете! Ну, вперед, Тимофей!..
...И вот он подошел - третий тур. В каждый вуз на двадцать пять мест из двух тысяч поступающих осталось примерно по пятьдесят человек. Теперь абитуриента ожидал поединок с одним только соперником. Тима и Стас шли в одной десятке. Они относились друг к другу не как конкуренты, наоборот, искренне болели один за другого. Тима был уверен, что Стас читал лучше всех, а Стас не сомневался, что Тимофей взял пальму первенства: слушая его, члены комиссии не скрывали своего удовольствия...
И действительно, трое из великолепной восьмерки: Стас, Тима и Даша победоносно прошли третий тур. Но неожиданно Тима срезался на сочинении, хоть у него в аттестате по русскому и литературе были пятерки. Видно, все силы его ушли на конкурс.
Стас и Даша поймали в коридоре руководителя курса, тот сразу вспомнил Тимофея Блохина:
- Мне, может быть, еще досаднее, чем вам! - И развел
руками.
У остальных ребят экзамены были в августе, и они продолжали трудиться в поте лица. Виктор готовился к коллоквиуму на экономический факультет ГИТИСа, на котором, как он знал, могут быть всевозможные вопросы и по истории театра, и по практике и экономике его, и по математике.
Илья и Кирилл занимались вместе: им предстояло поступать в разные институты и с прицелом на разные специальности, но на один постановочный факультет. Впрочем, программы Студии МХАТа и Ленинградского института во многом не совпадали, интересно дополняя друг друга, и парни решили готовиться, принимая во внимание требования обоих институтов.
У Вадима и Лиды в теоретической части программы было немало общего, и, поскольку порядочно уже было прочитано, они тоже усложнили себе задачу: Лида изучала книги по режиссуре, Вадим часто заглядывал в список литературы для поступающих на театроведческий. Кое-что они все-таки не успевали и, чтобы не перенапрягаться, обращались к Театральной энциклопедии, получая из нее сжатую информацию.
Денис действительно подал документы в педагогический, где, как он уверял, дефицит мужчин, особенно плана комиков. Боба сделал резкий поворот на инженерную стезю и попросил Надю взять над ним шефство.
Инга, по-видимому, была очень уязвлена и полностью скрылась из виду. Ребята были уверены, что через год она будет поступать на актерский снова.
Дни мчались с невероятной быстротой. И вот уже Кирилл улетел в Ленинград, а вслед за ним выезжали в Москву Лида, Геля, Илья, Антон, Виктор, Вадим. За день до их отъезда пришла радостная телеграмма из Одессы: все три девочки - Нина, Люба и Лера поступили в Театральное художественно-техническое училище.
Шестеро приехавших в Москву тоже разместились в разных общежитиях и почти не встречались. Вадиму пришлось наладить хорошие отношения с дежурными в общежитии Лиды, чтобы ее в порядке исключения подзывали к телефону. У них обоих до экзаменов оставалось еще несколько дней, и, встречаясь утром, они обошли один за другим театральные музеи: Станиславского, Александра Николаевича Островского, Немировича-Данченко, Ермоловой, Творчества крепостных в Останкине, а самое главное - Театральный музей имени Бахрушина и Музей МХАТа. Вечера проводили в Центральной театральной библиотеке. Дважды побывали в театрах.
Это были тревожные и радостные дни. Будущее интриговало. Но напутствие Веры Евгеньевны внушало уверенность, что в конце концов каждый добьется своего в жизни...
...Испытания на актерско-режиссерский факультет начались с собеседования.
За столом сидели руководитель курса, два педагога, во втором ряду - несколько студентов. Вызывали по одному. Вошедшему Вадиму показалось, что его просвечивают рентгеном. «Ничего,- решил он,- главное не потеряться и не стать в позу. Каждый делает свое дело».
Председатель комиссии, дочитав автобиографию Вадима, вперил в него глаза.
Режиссером хотите стать... и актером тоже?
Актером ради режиссуры.
-- А режиссер, по-вашему, должен играть на сцене?
Да, но не в своих постановках.
Почему?
Потому что... невозможно быть сразу и тут и там.
Понятно. Ну а Станиславский?
Для меня это загадка.
Так. Благодарю вас. Пригласите следующего.
Вадим вышел с чувством страшной неудовлетворенности, будто ему, как Ходже Насреддину, дали только вдохнуть запах пищи. «Можно ли решать судьбу человека за две минуты?!» В том, что мастеру курса он «не показался», Вадим не сомневался. И только на всякий случай заставил себя дождаться результата.
К дальнейшим экзаменам его допустили.
Назавтра подобное собеседование ожидало Лиду. Отчаявшись дозвониться, Вадим к вечеру сам отправился в общежитие. Выяснив, что Лиды еще нет, он наугад спросил одну из входящих девушек:
Вы не абитуриентка?
Студентка.
Театроведческого?
Допустим, да. Еще вопросики?
Вопросов у Вадима было достаточно. Он узнал, что девушка помогает в приемной комиссии и отлично помнит Лиду Дедову, Она проходила среди последних. О чем только ее ни спрашивали: и о поэтике Аристотеля и Шиллера, и о взглядах на искусство Золя, и об эстетике Брехта, об истории постановок Мейерхольда, о Жуве, Мей-Ланфане и Товстоногове. На большинство вопросов Лида ответила и произвела очень хорошее впечатление. Найдя в документах статью Лиды в местной газете, ее спросили, почему она писала именно о «Ромео и Джульетте», Лида рассказала кратко, без излишних восторгов, о факультативе и практике в театре. Естественно, начались вопросы по истории постановок «Ромео и Джульетты», что дало Лиде еще одни повод блеснуть. Когда Лиду отпустили, набиравший курс профессор заметил кому-то:
- Вот. А вы говорите - слабый поток!
Вадим хотел горячо поблагодарить студентку, но в этот момент из-за угла появилась Лида. Вадим бросился ей навстречу, девушка самолюбиво взглянула на них и исчезла.
Лида была предельно измотана. Вадим, однако, убедил ее, что лучше все-таки пойти прогуляться.
Молодые люди поехали на Ленинские горы. Они гуляли по набережной, полные предчувствий и надежд. С другого берега Москвы-реки, со стадиона доносилась музыка. Прислушавшись, Вадим и Лида одновременно остановились и переглянулись. Это была мелодия из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта», и они усмотрели в этом доброе предзнаменование.
Через день Вадима ждал следующий экзамен. Он проводился в два этапа: утром - актерские этюды, вечером - режиссерские.
На утреннем экзамене Вадиму дали сольный этюд на фантазию - увязать на сцене три понятия: «удача», «страх», «стук». На подготовку давалась минута. В голове мелькнуло: «Только бы не начать играть чувства - ни страх, ни радость, связанную с удачей!» А второй мыслью было: «Лучше бы минутой не воспользоваться».
И Вадим начал почти наугад. Он подошел к закрытой двери и остановился в сомнении. Поднял руку, чтобы постучать, но не решился. «Смотрят внимательно»,- почувствовал Вадим и понял, что он вправе еще раз повторить свою неуверенную попытку. Наконец - постучал. Затем, приоткрыв дверь, он обратился в коридор с вопросом:
- Извините, там почему-то нет списков. Можно узнать, прошел я на следующий тур?
Ответа из коридора не послышалось, но Вадиму удалось вообразить, что было бы, если бы он услышал «Да» и это была правда. От мнимой радости он едва не зашатался. Плотно прикрыв за собой дверь, он обратился к комиссии не только без дерзости, но с искренней растерянностью:
- Удача...
Последовала едва заметная одобрительная реакция. «Кажется, и вправду удача,- мелькнуло в голове Вадима.- Однако последний бой еще впереди».
На вечернем экзамене группе, в которую вошел Вадим, досталась тема «Подозрение». Каждому из пяти (а остальным в качестве актеров) предлагалось сделать режиссерский этюд на эту тему. На подготовку всем вместе давался час.
Сначала Вадим испытал чувство паники: «Не справлюсь». Затем стал быстро соображать, как преодолеть его.
- Выбираем реквизит! - призвал он. Все вышли в другую
комнату, где были, видимо специально для поступающих, приготовлены самые разнообразные предметы...
Получился ли этюд, Вадим определить не мог. Что-то в нем было, но он выстроил его наспех, с незнакомыми ребятами, которые выполнили все далеко не так, как хотелось бы ему... Оставалось ждать.
В тот же день у Лиды была письменная работа.
В восемь вечера, как было договорено, Вадим подошел к общежитию. Лида углядела его в окно, и они пошли бродить по переулкам старой Москвы.
Лида рассказала об экзамене. Письменная работа по специальности шла одновременно и как сочинение. Лиду привлекла свободная тема, которая, как она понимала, давалась для проверки человеческой зрелости и сознания своей жизненной цели: «Место театроведа в театральном искусстве». Лида написала обо всех ей известных видах театроведческой работы: историка театра, журналиста-рецензента, редактора радио и телевидения, заведующего литературной частью театра. О последней специальности Лида писала с особенным увлечением, доказывая, как много значит в судьбе каждого театра состояние его литературной части. Практика в театре дала ей возможность описать работу завлита конкретно, привести интересные примеры.
Как выяснилось на следующий день, за сочинение Лиде поставили четверку. С одной стороны, это была высокая оценка. С другой - и пятерка не помешала бы. Но литературу и историю Лида знала хорошо, и задачей Вадима было не допустить, чтобы она расстраивалась или слишком волновалась.
Наконец экзамены вступили в свою последнюю стадию. И Вадим понял для себя, почему они называются испытаниями: действительно, выдержать такое напряжение было трудно. Обод-ряли, правда, хорошие вести от ребят. Через Гелю стало известно, что Кирилл уже зачислен в Ленинградский театральный институт. А вскоре и она сама нашла себя в списках принятых в Московский текстильный. У Ильи и Виктора результаты пока были неизвестны, но оба набирали максимальное число баллов.
Очередным испытанием для Вадима был коллоквиум. В отличие от первого собеседования, его не отпускали минут двадцать, задавая самые неожиданные, порой каверзные вопросы, начиная с того, зачем театру нужен режиссер и кончая эстетическими принципами и технологическими приемами почти всех выдающихся режиссеров прошлого и настоящего.
От первоначальных восьмисот абитуриентов на пять режиссерских мест после коллоквиума осталось восемнадцать человек, включая Вадима.
Как и на театроведческом факультете, работа по специальности была в то же время и сочинением.
Ожидалось, что наутро, вместе с оценкой за сочинение, будет сообщен список принятых. Но прошел слух, что результаты станут известны уже поздно вечером - после заключительного заседания комиссий. Кое-кто, и в их числе Вадим, остались ждать до победного в палисаднике у института.
В начале первого ночи один за другим стали выходить усталые преподаватели. Загадочно глянув на поступающих, они проходили мимо. Кто-то хотел броситься вслед, но тут вышел студент с листом бумаги. Ожидавшие молча столпились вокруг него. Вадим услышал свою фамилию четвертой.
...Вадим долго не мог заснуть. Его мысли были раскалены, воображение витало под облаками...
А в это время на Ярославском вокзале неутешно плакала Лида. Нервы ее были напряжены до предела. И когда кто-то прикоснулся к ее руке, она резко отпрянула, едва не закричав. Это был Антон, тоже не нашедший себя в списках принятых в Литературный институт.
Лиде стало немного легче. По крайней мере в этом тяжелом положении она была не одна. И они вместе стали предпринимать усилия, чтобы скорее уехать домой.
...Между тем Вадим все не мог спуститься с облаков. Издали, словно колыбельная, доносилась хорошо знакомая, старая песенка:
Детство мое, постой,
Не спеши, погоди;
Дай мне ответ простой:
Что там, впереди?..
Благодатный сон начал понемногу одолевать Вадима. Засыпал он с мыслью: «Интересно, почему нас собирают не первого сентября, а накануне-тридцать первого?..»
Ему снилась гигантская двустворчатая дверь. Он долго стучал в нее, но напрасно. И когда уже потерял надежду и решил уходить, створки резко отворились, так что Вадим чуть не упал туда. Он с трудом сохранил равновесие и увидел перед собой маленькую, неопределенно очерченную дымчато-серую фигуру. Она весело погрозила ему пальцем. А потом вдруг, сделав театральный жест, возгласила:
- Входи смелее!..
При этом таинственный «некто» дорогу не уступил. И словно сквозь столб пыли в солнечном луче, Вадим прошел через это странное существо.
Впереди был бесконечно длинный коридор с такой же дверью вдали. Из-за нее выглянул он же - Кулиска - и с тем же загадочно-озорным видом указал лапой на следующую дверь. А отовсюду многократное эхо повторяло за ним:
- Смелее! Смелее! Смелее-еее!!!

Эпилог

Памятные даты, глубоко личные для нас, сами собой оживляют и приближают прошлое. В день десятилетия окончания школы Лиде и Вадиму было что вспомнить. Но с утра у Вадима была репетиция, у Лиды - обычные для завлита дела в театре.
Вечером Вадим смотрел ввод в спектакль нового исполнителя. Лида была дома одна. Ей тоже еще предстояло поработать. Конечно, с утра пишется легче, но у всякого, кто служит в театре, он забирает лучшую часть дня. Лида помнила завет Галановой: творческий труд выходных не знает.
Сейчас она заканчивала статью о премьере в ТЮЗе - спектакле для дошкольников «Аленький цветочек». Лиде не хотелось, чтобы это была просто рецензия. Через оценку одной постановки она решила выйти на проблемы театра для самых маленьких. Собираясь с мыслями, Лида перелистывала замечательные иллюстрации художника Билибина к русским народным сказкам. В этот вечер ей настроиться было труднее, чем обычно. То и дело Лиду отвлекали воспоминания...
...Повезло ли ей в жизни? Сегодня она могла ответить на этот вопрос определенно: да! Хотя многое далось не сразу, через преодоление нелегких обстоятельств, а главное - себя.
Не поступив тогда в институт, Лида сделала попытку порвать с театром. Но не смогла. Работая в библиотеке, она снова готовилась и через год опять не прошла по конкурсу. Посоветовавшись с Верой Евгеньевной, Лида устроилась в театр реквизитором и продолжала готовиться. И еще через год стала студенткой заочного отделения театроведческого факультета. А когда судьба Вадима определилась, он вызвал к себе Лиду, и они стали мужем и женой, как будто это давно было между ними решено. Они были хорошей парой, их объединяло многое, и прежде всего - общая жизненная цель. С первых дней семейной жизни Лида поняла, что такая трудная работа, какая была у Вадима, может идти успешно, только когда обстановка дома подчинена главному: творчеству. И что она сама должна не только помогать Вадиму, но и не терять себя, тоже расти творчески...
...Лиде, наконец, удалось сосредоточиться. Она писала, что чувство театра закладывается в человеке с первых спектаклей, которые он видит в жизни; потому театр для дошколят должен быть настоящим - современным, мудрым и простым как правда. И еще - неожиданным... К счастью, в новом спектакле были моменты, которые Лида могла привести в подтверждение своей мысли.
Через три часа Лида закончила статью. Теперь она принадлежала сама себе и могла предаться воспоминаниям. Перед ней лежали письма и телеграммы от бывших студийцев.
Друг о друге они были осведомлены хорошо, но каждую новость воспринимали с большим интересом.
Ни одна из судеб не пропала, никто не заблудился в жизни.
С Кириллом они виделись часто: он приезжал из Ленинграда оформлять спектакли и в скором времени должен был переселиться в их город, принять на себя должность главного художника театра. Иногда по приглашению Вадима прилетала и Геля - делать костюмы к классическим постановкам.
Со временем Вадим надеялся усилить руководящий состав театра еще двумя сильными специалистами: Ильей и Виктором, которые работали сейчас в разных городах, один - завпостом, другой - заместителем директора театра.
Стас и Даша стали актерами первого положения и работали в одном из крупных театров на Урале.
Три девочки, закончившие Одесское училище, были зачислены в штат их любимого театра: Лера стала ведущим осветителем-регуляторщиком; Люба не так давно приняла у ушедшей на пенсию Зои Ивановны гримерный цех, и с ней, как с мастером, считались даже народные артисты. Нина работала бутафором, производя для сцены маленькие шедевры. Все трое чувствовали себя в театре нужными и желанными.
Вышли ли из бывших галановцев знаменитости?
Разве в этом дело?
Цель творчества - самоотдача,
А не шумиха, не успех... - сказано у поэта.
Впрочем, Тимофей Блохин стал популярным чтецом, мастером художественного слова. В городе, где работали Вадим и Лида, в скором времени ожидались его гастроли.
Словом, каждый, кого искусство «не отпустило», рано или поздно нашел себя в нем. Те же, кто понял, что театр в их жизни - сопутствующее увлечение, обрели себя в других видах деятельности. Ни для кого студийные годы не прошли напрасно.
Постоянно переписывалась Лида с Ксаной. Так же как и Денис, она окончила педагогический институт, и из них получились хорошие учителя. С легкостью оба справлялись с самыми трудными классами, всегда были вооружены юмором, умели увлечь воображение ребят. Денис и Ксана действительно организовали народный учительский театр, который процветал в их городе.
Из тех, кто выбрал себе дело, далекое от театра, известным человеком стала когда-то тихая, незаметная Надя. Она была уже заместителем директора крупного завода, депутатом горсовета. Однако по-прежнему не пропускала в театре ни одной премьеры и говорила, что это очень помогает в ее работе. «Без театра и студии,- признавалась она Ксане при встрече,- я не научилась бы работать с людьми, понимать их».
На том же заводе трудился и Боба. На вопрос Ксаны, как ему работается под началом Надежды, Боба сказал одно слово: «справедливая». И в этом была исчерпывающая характеристика ученицы Галановой. Боба изменился, сделался более вдумчивым, не таким шумным и тоже с благодарностью вспоминал студию. Говорил, что именно тогда он научился жить в коллективе, быть обязательным, пунктуальным.
Не поступивший в литературный институт Антон действительно окончил мореходку и стал «морским волком». Но никогда не оставлял мысль о драматургии. Он убедился на практике, что нельзя писать для театра, не зная его, и ничего нового не скажешь о море, если ты не моряк. В долгих, порой полугодовых рейсах с ним всегда был мир его воображения и лист бумаги. Он посылал Вадиму один за другим варианты своей пьесы «Вечер на рейде», пока наконец Вадим не признал ее завершенной и не счел возможным включить в репертуарный план театра.
Мало что знали ребята только об Инге. По слухам, она работала лектором общества «Знание» в каком-то городе и ею были довольны...
А Вера Евгеньевна по-прежнему играла в своем театре и выпустила еще две группы студийцев. Все бывшие ее ученики продолжали жить под ее внимательным взглядом.
Лида перелистывала телеграммы, письма... Перед глазами вставали картины прошлого, лица...
А в это время Вадим в зрительном зале шепотом диктовал своему ассистенту замечания артистам, техническим цехам и прежде всего вновь введенному. Дебютант работал хорошо. Его роль, по существу, заканчивалась в первом акте, правда, был еще маленький выход близ финала. Вадим не имел обыкновения уходить из зрительного зала во время спектакля, но на этот раз позволил себе исключение. Отпустил ассистента и вошел в свой кабинет. Впереди было около часа. Приглушил внутреннюю трансляцию и сел за стол. Мысленным взором пробежал прошедшие с окончания школы события...
...Студенческие годы бывают раз в жизни. Они прошли насыщенно, напряженно. К третьему курсу Вадим начал искать для себя театр, где бы осуществить дипломный спектакль. Неустанно писал в самые удаленные уголки страны. Наконец, один из сибирских театров заинтересовался возможностью получить молодого специалиста.
Конечно, поначалу было нелегко: режиссеров-новичков в любом театре ждут немалые испытания. Но у Вадима оказалось достаточно характера,


Это первая строка из известного стихотворения А.С. Пушкина «Поэт». О поэтах мы сегодня и поговорим. Стихотворение нужно разобрать подробно, это очень важный текст, когда поэт говорит о сущности и истоке поэтического вдохновения. Поскольку я не гуманитарий, то в силу своего скудного разумения воспользуюсь авторитетным источником и изложу как умею. Итак, первая часть стихотворения:

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон ,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира ;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он


Тут надобно отметить две вещи. Первое, Пушкин говорит, что поэт - это жрец, творящий жертвы Аполлону. Причем в жертву он приносит себя. Аполлон - предводитель и покровитель Муз, которые согласно древнегреческой мифологии доводятся ему родными тетками, кроме того Аполлон - бог-врачеватель, прорицатель, олицетворяющий рациональное начало, в противовес началу чувственному, эмоциональному, дионисийскому. Аполлон и Дионис символизируют противоположность небесного и земного начал соответственно. И Пушкин связывает свое поэтическое вдохновение именно с Аполлоном и Музами:

…В те дни в таинственных долинах,
Весной при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться Муза стала мне.


Второе, что пока это канал между поэтом и божественным началом находится в закрытом состоянии, то поэт как бы и не поэт, а последний среди равных - «быть может, всех ничтожней он». Поэтому любителям поливать грязью быта Пушкина, он-де изменял жене, пил-гулял, в карты состояния проигрывал и т.д. и т.п. могу сказать только одно. Пушкин-поэт не тождественен Пушкину-человеку. Приведу цитату самого Александра Сергеевича по данному вопросу:

«Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. »

Так вот наличие этого канала и есть божественный дар, отличающий поэта от обычного человека. И когда канал открывается, происходит чудо:

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется
,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн
,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы...


Огрубляя, можно сказать, что поэт у Пушкина это такой приёмник, настроенный на частоту Аполлона. И когда приемник улавливает «божественный глагол» (то, что называется вдохновение), он его трансформирует и выдает стихи, то есть нечто выраженное на человеческом языке и потому понятное людям. И не просто понятное, а вызывающие живой отклик. В эти мгновенья поэт всего земного не замечает или чурается. В определенном смысле можно провести аналогию между поэтом и пророком. Пророки также обладают способностью улавливать послания божественного и транслировать это людям:

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
...
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал :
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей»


Раз уж мы заговорили о греческой мифологии, то нужно сказать несколько слов о самих древних греках. Чтобы пушкинские строки не выглядели как метафора или художественный образ, оторванный от реальности. В платоновском диалоге «Ион» Сократ говорит о поэтах, что они боговдохновенны:

«Тут, по-моему, бог яснее ясного показал нам все, чтобы мы не сомневались, что не человеческие эти прекрасные творения и не людям они принадлежат, но что они - божественны и принадлежат богам, поэты же - не что иное, как передатчики богов, одержимые каждый тем богом, который им овладеет . Чтобы доказать это, бог нарочно пропел прекраснейшую песнь устами слабейшего поэта. Разве я, по-твоему, не прав, Ион? »

Сам Сократ, выступая в суде перед афинянами, обвинившими его в безбожии, говорил, что с детства слышал голос, который давал ему советы:

«Может в таком случае показаться странным, что я даю советы лишь частным образом, обходя всех и во все вмешиваясь, а выступать всенародно в собрании и давать советы городу не решаюсь. Причина здесь в том, о чем вы часто и повсюду от меня слышали: со мною приключается нечто божественное или демоническое , над чем и Мелит посмеялся в своем доносе. Началось у меня это с детства: возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет. Вот этот-то голос и возбраняет мне заниматься государственными делами. И, по-моему, прекрасно делает, что возбраняет. Будьте уверены, афиняне, что если бы я попытался заняться государственными делами, то уже давно бы погиб и не принес бы пользы ни себе, ни вам

и далее: «Но отчего же некоторым нравится подолгу проводить время со мною? Вы уже слыхали, афиняне, — я вам сказал всю правду, — что им нравится слушать, как я испытываю тех, кто считает себя мудрым, хотя на самом деле не таков. Это ведь очень забавно. А делать это, повторяю, поручено мне богом и в прорицаниях, и в сновидениях, и вообще всеми способами, какими когда-либо еще обнаруживалось божественное определение и поручало что-либо исполнить человеку . »

Сократ, занимаясь философией, тем самым исполняет божественную волю, в каком-то смысле уподоблясь пушкинскому пророку, - жжёт глаголом. Не сердца, а умы, но не суть важно: Сократ - крупнейшая фигура античности. После вынесения смертного приговора Сократ среди прочего говорит:

«Со мною, судьи, — вас-то я, по справедливости, могу назвать судьями, — случилось что-то поразительное. В самом деле, ведь раньше все время обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и удерживал меня даже в маловажных случаях, если я намеревался сделать что-нибудь неправильно , а вот теперь, когда, как вы сами видите, со мной случилось то, что всякий признал бы — да так оно и считается — наихудшей бедой, божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни когда я входил в здание суда, ни во время всей моей речи, что бы я ни собирался сказать . Ведь прежде, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня на полуслове, а теперь, пока шел суд, оно ни разу не удержало меня ни от одного поступка, ни от одного слова. Как же мне это понимать? Я скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает, будто смерть — это зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство: ведь быть не может, чтобы не остановило меня привычное знамение, если бы я намеревался совершить что-нибудь нехорошее

Сократ умирает, и в приговоре видя божественную волю. Авторитет Сократа, как философа, и авторитет его ученика Платона, который записал слова учителя бесспорен. Вряд ли Сократ говорит неправду о сопровождавшем его голосе. Описано множество случаев подобных советов, полученных Сократом от своего голоса (даймона). В некоторых ситуациях, послушавшись голоса, Сократ остался в живых, в отличии от своих товарищей. Ямвлих утверждает, что Пифагор также обладал способностью слышать божественное (музыку сфер):

«Себя же самого сей муж организовал и подготовил к восприятию не той музыки, что возникает от игры на струнах или инструментах, но, используя какую-то невыразимую и трудно постижимую божественную способность, он напрягал свой слух и вперял ум в высшие созвучия миропорядка, вслушиваясь (как оказалось, этой способностью обладал он один) и воспринимая всеобщую гармонию сфер и движущихся по ним светил и их согласное пение (какая-то песня, более полнозвучная и проникновенная, чем песни смертных!), раздающееся потому, что движение и обращение светил, слагающееся из их шумов, скоростей, величин, положений в констелляции, с одной стороны, неодинаковых и разнообразно различающихся между собою, с другой - упорядоченных в отношении друг друга некоей музыкальнейшей пропорцией, осуществляется мелодичнейшим образом и вместе с тем с замечательно прекрасным разнообразием. (66) Питая от этого источника свой ум, он упорядочил глагол, присущий уму, и, так сказать, ради упражнения стал изобретать для учеников некие как можно более близкие подобия всего этого, подражая небесному звучанию с помощью инструментов или же пения без музыкального сопровождения. Ибо он полагал, что ему одному из всех живущих на земле понятны и слышны космические звуки, и он считал себя способным научиться чему-либо от этого природного всеобщего источника и корня и научить других, создавая при помощи исследования и подражания подобия небесных явлений, поскольку лишь он один был так счастливо создан с растущим в нем божественным началом. »

Получается, что связью с божественным обладают не только поэты и пророки, но и философы. Слова Пушкина о божественном глаголе не есть исключительно художественный образ или оборот речи. Это традиция, идущая из античности. В «Египетских ночах» Пушкин описывает момент вдохновения подробнее:
«Но уже импровизатор чувствовал приближение Бога … Лицо его страшно побледнело, он затрясся, как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукой черные свои волосы, отер высокое чело, покрытое каплями пота ».
И здесь же, словно повторяя слова из письма Вяземскому, он повествует как итальянец импровизатор в обычной земной жизни мелок и жаден.

Известны примеры, когда подобное вдохновение наблюдалось и у полководцев - Публия Сципиона Африканского и Жанны Д"Арк. Оставляя в стороне гипотезы о том, что это были формы психического расстройства, можно уверенно сказать, что если бы это было одно только расстройство, вряд ли бы Сципион или Д`Арк смогли повернуть историю. А они очевидным образом её повернули. Как свидетельствуют Аппиан, Полибий и другие античные авторы, Сципион неоднократно в сражениях и планах операций руководствовался божественными откровениями. Современным людям, вооруженным научным знанием, такой подход может показаться наивным и даже смешным, но древние греки, а тем более римляне (которые сохранили свою набожность и религиозность тогда, когда в Греции повсюду правил бал модный атеизм) такие случаи божественного вмешательства воспринимали благоговейно, а счастливчиков, причастных тайне общения с иными мирами, уважали и почитали.

Возвращаясь к поэтам, можно уверенно утверждать, что поэты (а не рифмослагатели, куплетисты и им подобные ремесленники) находятся в контакте с Аполлоном, Музами. Особенно ясно и подробно об этом говорит Александр Блок. Он утверждал, что поэты черпают вдохновение из постоянного общения с «мирами иными». Рассказывая о своих странствиях по этим мирам, он пишет:

«Реальность, описанная мною, — единственная, которая для меня дает смысл жизни, миру и искусству. Либо существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет „нет“, мы останемся просто „так себе декадентами“, сочинителями невиданных ощущений… За себя лично я могу сказать, что если у меня и была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать кого-то в существовании того, что находится дальше и выше меня самого; осмелюсь прибавить, кстати, что я покорнейше просил бы не тратить времени на непонимание моих стихов почтеннейшую публику, ибо стихи мои суть только подробное и последовательное описание того, о чем я говорю в этой статье »

Блок утверждает, что поэты являются посредниками между иными мирами и нашей реальностью: «Иных средств, кроме искусства, мы пока не имеем. Художники, как вестники древних трагедий, приходят оттуда к нам, в размеренную жизнь, с печатью безумия и рока на лице »

То о чем Пушкин говорит иносказательно, Блок описывает прямым текстом как реальность данную ему (и поэтам в широком смысле) в ощущениях. Примерно то же самое говорит и Новелла Матвеева:

Матвеева это не Древняя Греция или Российская Империя, где религиозность была нормальным явлением. Это СССР с его атеизмом и научным коммунизмом. Поэты ведь ОТКУДА-то приходят, правда? И они с собой что-то приносят, раз могут обновлять слова и предметы, а что важнее всего могут разгадать проклятые вопросы. Раз уж мы процитировали Пифагора с его музыкой сфер, то приведу еще одну цитату из Блока:

«На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, — катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную ; там идут ритмические колебания, подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир ».

Еще раз повторю, что ошибочно считать описываемые Блоком звуки некой аллегорией. Блок говорит, что поэт - это не тот, кто пишет стихи. Напротив, пишет он стихи именно потому, что он поэт. Поэт тот, кто приобщается к звуковой стихии вселенной. И в этом смысле Сципион, и Сократ, и Пифагор были поэтами. Вопрос же, что это за стихия и как к ней приобщиться остается пока открытым...

Бобровникова Т. А. «Сципион Африканский» Москва 2009 г. Глава 4-я, «Избранник богов»
Пушкин А.С. «Евгений Онегин», глава VIII
Пушкин А.С. Письмо П.А. Вяземскому, вторая половина ноября 1825 г. Из Михайловского в Москву
Пушкин А.С. «Пророк»
Платон «Апология Сократа»
Ямвлих «Жизнь Пифагора» глава XV
Полибий «История» X, 2, 9
Протоколы обвинительного процесса Жанны Д`Арк (